Четырнадцать
В узком пространстве крики ярости и агонии Марка эхом отдаются внизу — будто исходят от кого-то другого. Разум раскалывается; он через силу гонит себя вверх по ступеням. Но за тем единственным проблеском света вдали темнота царит безраздельно, и хотя он карабкается что есть духу, свет остаётся такого же размера и интенсивности. Грудь сжигает с каждым вдохом; он продвигается ещё немного — игнорирует затхлый запах, пропитавший это пространство. — Возьми меня, — говорит он свету. — Тебе же это и нужно.
Останавливаясь, он падает на стену и пытается отдышаться. Я тот, кого ты хочешь, тот, кто тебе нужен. Возьми меня и дай Брук ту жизнь, которую я видел во снах: жизнь со Сполдингом в домике в лесу — она была там счастлива. Дай ей это. — Это её сон. Разбуди её и возьми меня.
Где-то совсем рядом он слышит бегущую воду — бурлящую, напористую, сильную и живую. Бесчисленные мысли и видения заполняют его голову; одна врезается в следующую — бесконечная череда образов. Брук, Сполдинг, мужчины в аллее, три сестры, странные монахини, тень перевёрнутого креста, ползущая по стене, церковь в лесу, странные бегуны в лесу, Уилма в домике, катакомбы, олень, бросившийся под машину, звуки удара, шёпоты и рычание, огонь и вода, кровь и кость, смерть и жизнь, любовь и ненависть, насилие и покой, хаос и безмятежность, — всё это катится и поглощает его в неустанно удушающем тумане.
Вдалеке свет всё ещё манит.
Повсюду шёпоты... кружат вокруг него... преследуют его... пока один не вырывается... женский голос из места, не столь далёкого. Его слова проносятся мимо, но она остаётся скрытой в темноте — спрятанной в невозможном...
«...И приснилось ему: вот лестница стоит на земле, а верх её касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней...»
Марк оглядывается. — Сара?
Ступени растворяются в глубокой темноте — ничего не открывая. Над ним свет горит по-прежнему. Но это спасение — или просто умирающая звезда, угасающий свет того немногого, что осталось, что когда-то было; последняя искра жизни — его?
Освободите нас, Жертвенная Душа.
Марк бежит за светом и за всем, что находится за ним и внутри него, — теперь осознавая, что должно произойти, и что ему нужно сделать для этого.
Внизу снова эхом разносятся крики. Это не его крики.
Дождь льёт на фермерский дом. Тихий и спокойный дождь — уловка, засада: буря выжидает момент, чтобы вновь обрести силу и ударить с беспощадной яростью.
Как и должно быть... как это было создано для того, чтобы быть...
Прорезая темноту, древнее дерево стоит на горизонте одиноко; его толстый ствол и узловатые ветви медленно меняются — с почерневшего и выжженного вида — к более призрачному серому оттенку.
Внизу, колодцы, фермерский дом, сёстры...
Прошлое... настоящее... будущее...
Три деревянных колодца с вёдрами неподалёку от дерева ловят дождь — дурные сны живых, мёртвых, проклятых, просветлённых и безумных; тёмные сказки, мифологию, злые правительственные заговоры и пророчества мессианских мучеников и убийц.
Пламя рассекает ночь.
Из фермерского дома выходят двенадцать монахинь. Неся огромные горящие факелы, они идут гуськом через двор — к дереву, к колодцам; к своим судьбам.
Темнота вокруг них пылает.
Блеск огня — вместе с жаром — разбудил старика в постройке. Он шатается наружу; видит остальных, потом смотрит на ночное небо — будто ища ответа. Продолжая медленный подъём на вершину холма к Иггдрасилю, монахини не обращают на него внимания; он торопится к фермерскому дому и исчезает внутри.
Где-то вдалеке глухо рокочет гром.
Чем выше Марк поднимается, тем уже становится проход и тем ниже — потолок; он заставляет его пригнуться, а потом ползти остаток пути — на руках и коленях по ступеням. Изнурённый, он ползёт вперёд на животе; пространство настолько тесное и стеснённое, что ощущается клаустрофобия; и без того пострадавшие руки скребутся о каменные стены по обеим сторонам; кожа головы касается шершавого потолка. Свет ярче, но всё ещё маленький. Он наконец добирается до верхней ступени и маленькой деревянной двери, которая там находится. Люк? — гадает он. Продвигаясь ближе, он понимает: свет сочится через непропорционально большую замочную скважину чуть больше монеты. Луч пронизан частицами каменной пыли, грязи и мусора, медленно кружащимися в нём, и он чувствует свежий, живой воздух сразу за дверью. Он тщится подобраться ближе — в надежде открыть дверь или хотя бы заглянуть в щель, — но когда остаётся всего в нескольких сантиметрах, свет заметно тускнеет.