Крутясь, поворачиваясь, погружённый и борющийся за то, чтобы сделать вдох, Марк борется и мечется с потоком, падая всё ниже и ниже — всасываемый, точно в огромный сток, или в разверстую пасть какого-то гигантского существа.
Вода — это переход...
Он слышит крики, но они в его голове — раздирают его, точно что-то заточённое в черепе, отчаянно пытающееся вырваться.
И тогда всё темнеет, и мир засыпает.
Скульд выступает вперёд, поднимает руки. — Мимир, хранитель этого колодца и водяной дух великой мудрости, благодарим тебя. — Она черпает ведро, выливает его на нижние ветви Иггдрасиля, потом снимает капюшон. Явно самая молодая, она даже в скудном свете так же чувственна, эротична и прекрасна, как всегда.
Завершив молитву, она снова укрывается под капюшоном; третья сестра подходит к последнему колодцу.
Её встречает сильный порыв ветра. Ночь шепчет тайны о том, что ещё только должно произойти...
Это не вода — огонь, — сквозь который он ступает: без усилий проходит между языками пламени и в единстве с пожаром, из которого выходит. Невредимый, он выступает на просёлочную дорогу и шагает к небольшому домику вдалеке. Он знает это место. Как и многое другое, он видел его во сне.
Раннее утро.
Он слышит пение птиц — но не просто пение; общение, — ведущее его ближе к тому месту, куда он должен прийти.
Точно в горячечном сне, всё чуть размыто и немного не в такт.
Не давайте им вас провести...
Он останавливается, закрывает глаза.
Не птицы — Арчи — его сосед по больничной палате.
Химический апокалипсис, вот что это такое, видите ли?
Толстый мужчина средних лет — бывший инженер-электрик, — яростно черкающий в неизменной записной книжке, маниакально проводящий рукой по лысой голове, шевелящий губами, разрабатывающий разные сценарии и уравнения, — сидит на краю кровати. Время от времени скашивает взгляд на Марка — убедиться, что тот всё ещё здесь, — или, может, потому что подозревает: Марка нет и вовсе.
Это всё испытание — эксперимент, пошедший не так.
— Нет, — говорит Марк. — Это больше, чем это.
Вердан — значительно шире и выше сестёр — снимает капюшон, открывая молодое лицо с красивыми, но суровыми чертами. Она смотрит на колодец, на Иггдрасиль, на далёкий лес.
Большой серый полоз — до этого замаскированный в дереве — скользит на более высокие ветви; чёрные глаза прикованы к сёстрам даже тогда, когда из тёмного поля внизу появляются четыре оленя и шагают к вершине холма. Они останавливаются, признают сестёр, а потом рысью уходят в разные стороны.
— Четыре ветра, — шепчет Вердан, — расходятся по углам Земли.
Марк открывает глаза; изгоняет Арчи и больницу во тьму и вместо этого сосредотачивается на домике. У подъездной дорожки — пикап и небольшой внедорожник, оба относительно новые; хотя домик скромный, он ухоженный и стоит на красивом участке земли между двумя пологими зелёными холмами; впереди — цветочный луг, сзади — большой лесной массив.
Он продолжает по грунтовой дороге — и вдруг резко останавливается.
Сполдинг стоит на крыльце домика. Хотя на лице несколько шрамов, которых у него прежде не было, он выглядит живым и светлым — здоровее, счастливее, моложе и довольнее собой. В одной руке — сигарета; другой он поднимает к лбу, прикрывая глаза козырьком, и вглядывается в цветочный луг.
И тут Марк видит то, что ищет его старый друг.
Там, в поле, идёт грациозно — к домику... Брук. Рядом бежит маленький чёрный щенок.
Сполдинг машет широко и преувеличенно. Она замечает его; машет в ответ — куда сдержаннее; убирает прядь волос с лица и щурится на солнце.
Она — самое прекрасное видение, которое Марк когда-либо видел.
Брук жива. Счастлива. В безопасности.
Он видит широкую улыбку Сполдинга; тот затягивается сигаретой.
Брук подхватывает щенка, прижимает к себе — и с восхитительным беззаботным смехом, которого он не слышал от неё долгие годы, продолжает путь с собакой под мышкой.