Пока Сполдинг оттачивал свою крупноформатную персону, Марк оставался социально замкнутым, бунтарским подростком, который, кажется, упивался ролью школьного ниспровергателя устоев. В старшей школе он недолго был членом и футбольной, и бейсбольной команд, но никогда не был типичным спортсменом. Более того — у него было мало друзей, и в общении с товарищами по команде вне школы он почти не участвовал. В отличие от Сполдинга, который процветал в школьной среде, Марк находил учёбу скучной, неудовлетворительной и нередко доводящей до исступления своим лицемерием. Несмотря на способности, он предпочитал самообразование и ещё юным смотрел вперёд — туда, где вместо хождения из класса в класс он мог бы выйти в мир и сделать себе жизнь. В мечтах он в конечном счёте осядет и заведёт обычную жизнь — женится на умной, красивой и преданной женщине, которая действительно его понимает; у них будут дети, двое, наверное: мальчик и девочка; собака и кошка; хороший дом; пара машин и счастливая, тихая жизнь. Но до тех пор он будет бросать вызов условностям и смело переживать всё, что задумал, на своих условиях — в ритме собственного барабанщика — и найдёт своё место в мире, в котором всегда чувствовал себя чужим. Он понятия не имел, что это может значить, — и, пожалуй, именно это так и манило. Он всегда любил писать и нередко сочинял короткие рассказы, которые никому не показывал, кроме Сполдинга. Может быть, частенько думал он, станет новым Джеком Керуаком.
Порой желания Марка совпадали со стремлениями Сполдинга — тот тоже собирался сделать всё, побывать везде и прожить волнующую, полную приключений жизнь. Но в отличие от Марка, Сполдинг не просто хотел быть частью истеблишмента — он планировал им управлять и использовать в своих целях. Он собирался стать кинозвездой или, возможно, прославленным драматургом и, разумеется, рассчитывал, что лучший друг разделит эти планы и будет рядом. Когда Марк не разделял жажды многих из тех же вещей, Сполдинг никогда не мог понять почему и нередко отчитывал его за это.
— Боже мой, — говорил он, — возьмись уже за что-нибудь, а? Ты напоминаешь мне Брандо в «Дикаре», которого спрашивают, против чего он бунтует, а он отвечает: «Что предложите?» Нет никакого смысла быть бунтарём ради бунтарства. Зачем тебе быть Керуаком, когда ты мог бы стать М. Р. Бэньоном! — Сполдинг уже решил: если Марк станет писателем, он должен использовать инициалы М. Р. вместо полных имён Маркус и Роберт. — Там целый мир, Марк. Вещи, которые надо увидеть и пережить, места, куда надо поехать, люди, с которыми надо познакомиться, жизнь, которую надо прожить, — и если ты не возьмёшься за ум, то окажешься в этой дыре с какой-нибудь никчёмной работой, понял? Так что к чёрту всё это. Мы вырвемся отсюда. Мы совершим великие дела, вот увидишь.
Сполдинг так и не догадался, что в действительности его ожидали два года в местном общественном колледже; что, получив диплом ассоциата по бухгалтерскому учёту, он пройдёт через череду неблагодарных работ и в итоге — через серую карьеру в огромной корпорации в Бостоне, а затем, после нескольких лет и перевода, в Чикаго. У него было несколько серьёзных отношений, но ни одно не длилось долго, и чем старше он становился, тем вероятнее казалось, что Сполдинг проживёт жизнь холостяком.
Увы, когда все они подбираются к сорока с небольшим, это уже не выглядит вероятным — это очевидно, ибо, умея быть заботливым и любящим, Сполдинг порой бывает поразительно трудным в общении. Он так и не вырос из желания (а может, потребности) постоянно быть в центре внимания; высказывает свои обширные мнения напрямик, как правило с покровительственной ноткой, и обнаруживает горечь к жизни, которая обыкновенно выражается в запоях. В сочетании с вечными эгоцентричными привычками давно одинокого человека и неизменной потребностью чувствовать себя выше всех, с кем он соприкасается, это породило за эти годы многочисленные трудности — не только с теми, с кем он встречается, но и с дружбами, которые он пытается, однако неизменно не может сохранить.