И вот Илья Мокеевич стал для ребят своим. С какой гордостью они говорили о нем, как ждали.
И Садыя впервые за все время неожиданно для себя подумала:
«Если бы у нас сложилась семья, то я прежде всего мечтаю о дружбе для всех нас. Но создать такую семью трудно; и в то же время я знаю, что создать такую семью можно. И все будет зависеть от меня. Есть ли у меня те качества, которые могли бы обеспечить при всех неудачах в семье любовь, общее понимание, хороший дух? А главное — не создавать ни мелких, ни больших конфликтов. Хорошая жена и мать — это не та женщина, которая любит обострять или умеет обострять, а та, которая всегда умеет в самых трудных условиях улаживать…»
Мысль была настолько реальная, что Садыя приободрилась.
— Ты как-то помолодела, — встретил ее в обкоме Столяров. — А то я стал беспокоиться: в последнее время ты на себя не похожа. Мы стали подумывать насчет твоего отдыха. Не хочешь сама, так решением обкома, вот так…
— Работа не красит.
— Как видишь, красит. От хорошей работы человек молодеет даже. И ты похорошела.
— Кирилл Степанович, одни комплименты. Не пришлось бы жестко спать!
И оба засмеялись.
До областной партконференции оставался один день. В обкоме, как всегда перед таким важным событием, было оживленно. Общая озабоченность не передавалась секретарю обкома. Он по-прежнему спокоен.
— Ну что ж, давай, Бадыгова, подведем твои итоги… — как всегда, с улыбкой сказал Столяров.
— Ну что ж, давай.
Довольный, Кирилл Степанович прошелся по кабинету.
— Город живет, существует. Я его представляю сверху как почти готовую паутинку, которую ткет паук… рабочий паук. Эти черные расходящиеся линии, крепящие паутину, — улицы… а на сером фоне — точки: больницы, школы, клубы…
И загнул палец.
— Что ж, паук, выходит, я? — обиженно спросила Садыя.
— Ты.
И он загнул второй палец.
— Мы вырастили дотошного паука в хорошем смысле слова.
— Доработалась.
А он загнул третий палец.
— Освоили эффективную площадь. И нефть полилась рекой.
Подумав, улыбнулся. Лицо его просветлело:
— А нефтеперегонный завод?
И опять загнул палец. Засмеялся — одной руки не хватило. И загнул шестой палец.
— Теперь мы можем брать любого человека с нефти и ставить на самые трудные участки.
— Я против. — Садыя встала. — Мы воспитывать, перековывать, а обком с легкой улыбочкой брать.
— Я и сам этому не рад, — засмеялся Столяров, поняв шутливую иронию Садыи. — Местнические нотки появились? Сейчас, может быть, и не будем брать, а через полгодика — точно.
— На новостройки с удовольствием, для этого мы их готовили, учили, а вот если к вам сюда, в центр, будем драться.
— Здесь, очевидно, договоримся.
Столяров был доволен: сделано немало. И, поднимая руку с загнутыми пальцами, он не то шутя, не то серьезно заметил:
— А это на будущее… — И показал на отогнутые пальцы. — Как говорится: фундамент есть, стены поставили, а крышу покроем.
В Казани Садыя всегда выкраивала время для осмотра города и воспоминаний. Все она знала, помнила с девичества. Ходить по знакомым улицам и местам ей доставляло удивительное наслаждение. В Кремле, в том месте за стеной, где спуск идет к Казанке и памятнику русским воинам, она могла быть целый день. Просто так. Стоять, смотреть вдаль, ни о чем не думая. Справа по мосту трамвайные звонки, гудки автомашин, слева — тишина, синева Казанки, а на противоположном берегу новый город — Ленинский район. Затем она шла на Чернышевскую. Улица начиналась от Кремля — прямая, чистая, утопающая в зелени. Особенно на ней красиво весной. Никакого движения. Редкие автомашины не мешают юношескому половодью; стайками или просто парами подростки, заполнив всю улицу, движутся двумя потоками навстречу друг другу — красивые, цветущие, опьяненные весной и первой любовью. Садыя любила эти вечера, полные юношеской страсти, запаха лип и радости, которой наполнялась ее душа.
В осенние месяцы картина менялась. На улице было менее интересно, но и в этих, порой дождливых, порой сухих, с ветром, вечерах она находила свое удовлетворение.