Эти люди были сильные, властные; и Мухин был уверен, что Павлин, Лебеденко — это те, которые решают, ворочают жизнью.
И то, что Павлин и Лебеденко не представляли для общества ничего особенного, Мухина не смущало. Было главное — должности, которые решали, дела делали. И для него такие должности были в Москве, они ему давали директивы, они решали за него — а его дело слушаться. Они предлагали его кандидатуру на должность, они за него ручались и по первому его звонку стеной становились на его защиту. А так как он сам был должностью, он предъявлял такие же требования к нижестоящим.
Направление, внесенное в работу аппарата Столяровым, явно противоречило его, мухинским, убеждениям. Столяров с каждым запросто мог поговорить, посмеяться на улице с любым мальчишкой, — первый секретарь-то! — и даже однажды запустил на улице в Бадыгову снежком. Это же снижает не его авторитет, а авторитет партийного аппарата. Конечно, Мухин сигнализировал обо всем этом вовремя. А кадры? Бадыгова?
Впрочем, все сейчас неважно. Чувствуя неминуемый провал своей кандидатуры, Мухин старался взять себя в руки.
«Прохлопали, прохлопали, — терзался он. — Все в соотношении сил. Они пришли более сплоченно, прямо сказать, организованно; сумели набрать своей братии, там всяких со строек, с нефти… особенно нефтяников… А этот дурак Аболонский, кроме как мечтой о тресте, ничем не жил.
Много живешь, да мало знаешь. А если бы мы его сумели протолкнуть управляющим?
Можно было кое-что изменить…»
У Мухина разурчался живот. И когда его кандидатура, внесенная в список для голосования, была встречена недовольным шумом, он понял: провал обеспечен.
Так оно и получилось. Мухин в состав бюро не прошел.
Дома, лежа на диване с повязкой, — мигрень, — он с горечью обдумывал свое положение. Без треска, на повороте — вышибли. И кого? Мухина! С такой поддержкой.
А тут Дымент пошел на попятную. В начале партконференции ластился, как собачонка, а потом бочком, бочком, и в сторонку; когда сказал ему: «Выступи», — отнекивался, а согласившись, так и не выступил. И разговор-то у него стал совсем другой, независимый; мол, под чужую голову идти — наперед свою нести. Почуял… такой нюхом и живет.
Мухин бросил книгу, думал, читая, успокоиться. Подвинул к себе телефон, попросил соединить с гостиницей, — уехал ли Дымент? Оказывается, уехал. Попросил дать город нефти, квартиру Дымента.
— Любовь Сергеевна? Беспокоит Мухин…
— О, я так рада, так рада. Павла Денисовича? Сейчас, минутку.
Мухин нетерпеливо сжимал трубку: что они там, белены объелись? Скандалят, что ли?
— Я очень извиняюсь, — голос, как всегда, ломающейся Любови Сергеевны был мягкий, нежный, — не нашла, вот был и куда-то ушел.
«Чепуха, вранье», — подумал Мухин.
— Если будет желание, позвоните, а лучше я ему передам. Павел сам позвонит.
Но Дымент не позвонил. А на второй звонок Мухина Любовь Сергеевна ответила более сухо:
— Не пришел еще.
На следующий день Мухин вылетел в Москву.
74
Туманный день действовал на Мухина угнетающе. Он шел по Софийской набережной, и она казалась ему серой, непривлекательной. Летом, уезжая на курорт, в Крым, он однажды тоже шел по этой же Софийской: тогда и краски были другие, и тогда все нравилось Мухину.
Мухин остановил такси. «Нет, дальше все так идти не может…»
Шофер скучающе рассматривал пассажира:
— На вас лица нет. Устали?
— Утомился.
Мухин, облокотившись на спинку шоферского сиденья и положив голову на руки, смутно представлял себе, что произошло.
Рано утром — был выходной день — прямо с аэродрома он поехал к Лебеденко на квартиру. Тот еще спал. Долго и терпеливо ждал он на площадке, когда откроют. Лебеденко был в пижаме, помятый, с тусклым взглядом.
— Проходи, старик, — сказал он с нескрываемым удивлением.