Теплее стало на буровой.
От телефона хоть не отходи — с буровых, из города, знакомые и незнакомые голоса: «Известия» читали, видели? Здорово! Теперь вам по персональной машине, не меньше! А може, Андрею Петрову героя?»
— А може, кому и ленинскую, — не унимался Нехайморока. — Бурение на воде до проекта, так, что ль, Равхат?
— А ты не трепись, Костька, — серьезно заметил Равхат. — Люди подумают — болтун. Рабочему человеку надо больше делать, чем говорить.
Ездил Равхат в отпуск, в свою родную деревню, там и женился. Ожидал сына. Ребята шутили: мол, погоди, дочкой обернется.
Упрямо Равхат хотел сына. Разговоры забылись, а время пришло. Встретил Равхат в городе односельчанина, кривого, что жил за речкой, тот ему и выпалил: родился.
Обрадовался Равхат, за плечи схватил:
— Мальчик?
— Мальчик! — не задумываясь, ответил тот.
В бригаде новоиспеченного отца поздравляли. Молва по буровым пошла — у Галимова сын, крапинка в крапинку Равхатик, даже родинка точь-в-точь на том же месте.
Кто-то предложил сфотографировать отца и послать в «Известия»: мол, бригада во всех направлениях планы выполняет.
Посмеялся Галимов над смехотворными затеями — чего в шутку не превратят — и написал жене домой просьбу назвать мальчишку Равхатом.
— Правильно, Равхат! Свое семя, как хочу, так и назову.
Все успокоились, да Равхат не успокоился. Мальчик родился! Каждый встречный мальчишка теперь производил на него особое впечатление. Увидит карапуза — и мой такой будет. Встретит бойкого мальчугана — а мой будет и таким. А однажды возле школы долго стоял и смотрел на мальчишку лет восьми: красивый.
А если мальчишки были со взрослыми, Равхат непременно догадывался, — куда уж, копия отца. Мой мальчик тоже, вероятно, копия.
Когда над ним смеялись, он не отбивался.
— Вот родится твой, тогда узнаешь.
На днях как-то к Галимову подошел Геннадий, отозвал в сторонку и молча подал телеграмму.
«Дорогой мой, — сообщала жена, — девочку назвали Надей».
Тот, кто первый-то сказал о ребенке, не спросил дома, кто ж родился? Мальчик или девочка? А потом, забыв уже, думал, думал и решил: ждали-то мальчика, значит, мальчик. Других разговоров не было. А родилась девочка.
А когда об этом узнали в семье Котельниковых, Аграфена не замедлила свое слово вставить:
— В наказанье, за ваше неуважение к нашему брату.
Аграфена была рада: дочка — помощница дорогая, а мальчишка — хулиган, по рукам свяжет; подрастет — никаких забот, одно — за девками бегать.
А Степан Котельников подзадоривал:
— Табак да баня, забегаловка да баба — только мужику и надо.
Выходит, Равхат дал лишку, перестарался.
Пожал плечами Равхат Галимов.
— На-тка, раскуси орешек.
76
Садыя была в Бугульме и встретила Сережу Балашова. Он, смущаясь, поздоровался. Садыя подала руку:
— А ты зачем здесь, Сережа?
— Жену провожал, — с трудом выговорил Балашов, — в Казань поехала, в командировку. На автобус опоздал. Приходится слоняться.
— Захвачу. Иди к моей машине.
Через некоторое время Садыя пришла, и они поехали. Сережа сосредоточенно молчал, а Садыя, чему-то усмехаясь, делала пометки на бумагах, лежащих на коленях; иногда она отрывалась и спрашивала Сережу о жизни, институтских делах. Балашов отвечал коротко, как всегда тушуясь при Садые.
— Вот, письмо прислал парнишка, Славкин ровесник, — вдруг сказала Садыя, — военный человек, музыкант. Славкино воображение будоражит. Как ты думаешь?
— Я не думаю, что музыка — Славкино призвание, — твердо сказал Сережа. — Он мне рассказывал. Для Славика более подходит техническая специальность, Садыя Абдурахмановна.
Садыя отложила папку с бумагами, задумалась:
— Пожалуй, ты прав, Сережа. Славику надо помочь выбрать истинную дорогу. Я боюсь, что он действительно не музыкант. Быть посредственным — нет печальнее удела. Разбитый кувшин трудно потом склеить. Первоначальные замыслы его более реальны. Поработав на буровой, он сам сумеет решить безошибочно. Ведь профессия отца ему всегда нравилась. А если музыка в сердце — она капля за каплей пробьется.
Не доезжая конторы бурения, Балашов вышел из машины.
— Пожалуйста, поговори с ним, Сережа, — тихо, волнуясь, сказала Садыя. — Я очень прошу.
— К конторе бурения? — спросил шофер. Садыя молча кивнула. Мысли были все те же: о Славике, о том, что теперешняя ее жизнь не могла дальше идти так. Она искусственно все сдерживала. Она насильно разубеждала себя в том, в чем давно была убеждена. Она понимала, что так дальше невозможно жить. В эти дни она с трудом, еще раз, старалась взять себя в руки. Раздумье да распутье: сколько ни стоять, а надвое не разорваться. И она во всем призналась тете Даше.