Сережа и Славик хотели улизнуть потихоньку, но было поздно. Лукьянов смотрел на них осоловевшими глазами:
— А, Балашов. Вот дельце, — виновато оправдывался он, — иду домой с прогулки и вспомнил, что в кармане — нечто. Домой — нельзя: жена и сестры глаз не спускают, вот и решил завернуть, перед обедом. Что там — назад не отрыгнешь…
Сереже противно было слушать болтовню Лукьянова.
— Что, товарищ? Вы молодые, вам хорошо. Года, ребята, года… А что, может, ко мне в гости заглянем?
Сережа отрицательно покачал головой.
— А жаль, Балашов, ты золотой парень. Я на тебя совсем не обижаюсь, хоть и крыл ты меня на производственном… признаю: за дело. А товарищ твой красивый, очень приятный; а краснеет, как девушка; ну это… простите, мужчине оскорбительно краснеть, мужчина не ангел… и не… — Лукьянов долго подбирает подходящее слово, — и не балерина… У нас дороги разные: вам — к молодым, мне — к старухам.
Лукьянов огорченно и резко махнул рукой и заковылял восвояси.
— Это тот самый, которому Борька с Маратом камень в окно запустили? — спросил Славка, вглядываясь в сутулую спину уходящего Лукьянова.
— Тот самый.
Славик продолжил прерванный Лукьяновым разговор:
— А может, не надо учиться? Зачем? Растет кругозор, растут и потребности. Я пошел бы на гуманитарный, если бы не совесть. Они же не производят материальных благ.
— Труд учителя, по-твоему, неблагодарный? А разве ты — не материальное благо? Развитое общество не может жить как без рабочего, так и без ученого. Вот без паразита может жить и обязано. У нас есть паразитические должности, которые как раз и не ученые и не рабочие.
— Кто же это такие?
— Паразиты, хотя и не по своей воле, по воле дыментов. Вот у нас, в Гипронефти, есть должности совсем ненужные, а они существуют.
Шел третий час. Почти два с половиной часа они ходили. Постояли, раздумывая.
— Ну, что ж, в кино?
— Пойдем, — согласился Сережа, поняв, что для работы выходной день потерян.
Тетя Даша беспокойно открыла дверь:
— Волнуйся за вас, полосатых.
— Ты прости меня, тетя Даша, но сегодня воскресный… И потом у меня такая радость, разрешите, я вас поцелую.
— За что?
— Просто так.
— Одна пришла поцеловать просто так, теперь другой.
Но Славик все же поцеловал ее, и она, было отмахнувшись, сама притянула Славика и поцеловала.
— Вон какой вырос, мошенник, ремнем уже не возьмешь. — И подумав: —Я тебе вот что, дружок, поведаю. Пришла, этма, приятельница моя… ну, соседка; забыла, петух ее взял, как и звать-то. Вера. Говорит: к тете Сане еду. Толя работает, свекровь — тоже, малышей на тебя, тетя Даша, оставлю, ничего не сделается, мол, посмотришь. Боже избави! Нет уж, милая, я и старая для этого, с ползунками возиться, да и своих перенянчила, теперь избавь бог, а потом, когда малышей имела, по свадьбам не ездила, ишь, погулять решила, петух ее взял. Так я тебе скажу… А мать-то ждала, ждала тебя, беспокоилась, да и уехала с Маратом в гости. Отгадай, к кому.
— К Ершовым.
— Да нет… Ты блинчики, блинчики и молоко все выпей, до дна… Костя приехал.
— Папин друг, вот здорово! Он что? Из экспедиции?
— Вот уж не сказывали, не знаю.
— А я подружился, тетя Даша. Он старше меня, а разницы никакой. В кино был такой момент, я сжал Сережкину руку, а когда он на мою положил свою, я прошептал: «Навечно!» У Сережки так горели глаза.
— Ух ты, мой чувствительный.
— Ты не понимаешь, это очень крепкий союз, тетя Даша.
— Понимаю, сынок: сердце-то твое всегда настежь.
41
Жизнь — не те дни, что прошли, а те, что запомнились.
Нежный бархатный ковер подходил на буровой прямо к вышке. Жалко было топтать молоденькую травку, А однажды утром Тюлька удивился и позвал друзей — Андрея Петрова, Галимова. Зеленый ковер был усыпан чудесными желтыми цветами; цветов столько, что от них становилось в глазах радужно.
— Цветы, — по-детски умиляясь, сказал Тюлька.
— Цветы, — повторил Андрей Петров, добродушно похлопывая своего помощника по плечу. — Мягкая у тебя натура, Тюлька, даже сентиментальная, я бы сказал.
Этот день друзьям запомнился.
— А помнишь, когда Тюлька нам цветы показывал? — спрашивал Андрей Петров потом товарищей. — С того дня и повелось… И Тюлька двужильный, чего греха таить, с головой парень.
А получилось в тот день все просто. Таскали носилками на буровую глину, дружески подтрунивали над Тюлькиными желтыми цветочками: разлука; мол, уйдет от тебя, Тюлька, она, верная-то, уйдет, если завтра встанешь и не увидишь голубые, на все поле, голубые цветы. Вот как оно, Тюлька!