— На, получи… — бросил сквозь зубы официанту.
— Спасибо.
— И тебе мерси.
Вышли из ресторана — и прямо в руки милиции. Ветрогон рванул за пиджак помощника, тот бросился в темноту; выстрел, кого-то Ветрогон толкнул, потом наскочил на забор и с легкостью барса — откуда силы взялись — перемахнул через него и упал, обессиленный… бежать не мог: не ранен, но стар. Отполз, жалкий, в кучу строительного хлама. Лежал, держась за грудь. Придерживал кашель. Ночь — глаз выколи. Она, пожалуй, и спасла.
Слышал, как ходили милиционеры, говорили, бросая отрывистые фразы:
— Проморгали, товарищ лейтенант. Ушли.
— Молодченко, что ж ты так?
Тем временем Тюлька шел к себе. Остановился на выстрел. «Бьют вас; последнее издыхание собаки». Он не думал, что выстрел связан с Ветрогоном. Ветер как бы отнес выстрел в сторону, да и мысли были свои: «Отстанет Ветрогон или не отстанет?»
44
Освободившись от льда, Кама у крутых изломанных берегов поднялась до самой кромки, а в низинах разошлась широкими заливами до километра; постояла, поколоворотила, попятилась назад. Как только стала сбывать вода, Степан Котельников собрался на реку — после весеннего паводка рыба хорошо брала. Рыбак он был не ахти какой, но заядлый. Увязались и Борька с Маратом. Сама Аграфена было отговаривала:
— Куда паршивцев, они, как бесы… ненароком в воду.
Но Степан Котельников взял ребят: пора привыкать к делу.
Кама стояла не шелохнувшись. С крутых берегов бежали белые песчаные стоки, — вода вырыла их, отходя в русло. Вывороченные деревья, обломанный березняк, камни, палки, хворост — все еще напоминало о недавнем нашествии льда. И теперь уставшая, спокойная Кама медленно и глубоко дышала белесым паром; от утреннего озноба вздрагивали березки, уходило вдаль бледное с темно-голубым оттенком на горизонте небо.
Степан дал ребятам по две удочки и отослал их от себя подальше, чтобы не мешали. Сам из камней сделал вроде кроватки, потом разжег костер, удобно уселся на телогрейку и закурил. Шесть-семь удочек в работе, остальные про запас. Сидел Степан, сопел, сосал папиросу и время от времени дергал одну-другую удочку. Пока еще брала плохо. Ждал восхода солнца. Перед восходом проснувшаяся и отдохнувшая за ночь рыба играет, бьется, разбрасывая янтарные капли, и весело идет на червяка. Восхода солнца ждали и ребята. Марат то и дело насаживал червяка: не то рыба съедала, не то подводным течением сбивало от неумелого насаждения. Полбанки высадил — и ни одной, хотя бы малюсенькой рыбешки. Борька мерз, прыгал по камням, бегал к отцову костру греться и совсем почти не следил за удочками. Затем занялся своим костром, натаскал хворосту, долго дул, разжигал. Тем временем одна ослабевшая удочка упала в воду и поплыла по течению. Бросив костер, Борька бежал в тяжелых отцовских сапогах, забыв про осторожность, крича, стараясь длинной палкой подтянуть ее к берегу. Тихим плеском лизала: волна песчаный откос, медленные серебристые полоски уходили к середине. Удочка ныряла, вздрагивала и все дальше и дальше уходила от берега…
— Удочка… удо… чка за-хлеб-ну-лась!
Степан стоял во весь рост и грозил большущим кулаком.
Всходило солнце. Ярко-красные полоски пронизывали небо. Скоро оно горело пламенем. Из-за темно-зеленой щетинистой гряды выполз большой огненный шар и неторопливо катился по горизонту. На воду упали медные отсветы — запрыгали, заиграли, заволновались.
Даже Борька бросил на произвол судьбы удочку. Клевало. Поминутно взвивались в воздухе удильники, и кое у кого билась рыбешка. Насаженная на ветку, кукан, еще делала два-три судорожных вздоха и потом затихала в заводи. Марат поймал окунька; заново насадив червяка, поплевал на него и забросил удочку. От лески шли мелкие круги; поплавок острым концом уходил в воду; выждав, надо было резким движением дергать удильник, подсекая и выбрасывая рыбу на песок.
У Марата тряслись руки. Так хотелось поймать, так хотелось поймать… и пусто. Он взял удочку и пошел вдоль берега, хлопая башмаками по отполированным водой камешкам, таких разноцветных камешков был полон карман; солнце щекотало шею, уши и пробиралось под телогрейку; надо бы сбросить ее, телогрейку-то, да оставлять на берегу не хотелось, а тащить лень.
Волна ласково охватила плоский камень, который своей широкой стороной вылез из песка и был похож на кроватку. Сначала это место облюбовал Борька, — мой кит, — и как будто рыба брала у него здесь хорошо, но затем оставил это место, ушел ближе к отцу. Марат положил банку с червями, воткнул удочку и, примостившись на камне, Борькином ките, подсунул под себя телогрейку, с удовлетворением задремал; чувствовал, как по лицу нежно блуждало солнце; было хорошо, приятно; голова уткнулась в колени, и перед глазами поплыли оранжевые блики.