— А что?
— Помогай! Прислали ремесленников, нет мочи, расхулиганились. Никакой управы.
Перед Андреем Петровым стояли два крепких, здоровых паренька, один пониже, пошире, с круглым добродушным лицом, — «этот быстро освоится», другой тонкий, повыше, с мягкими каштановыми волосами и яркими губами. «Повозиться придется, — думал Андрей Петров. — Уж больно закваска жидкая…» Но тем не менее ремесленники понравились.
— Вон тот, белобрысый, — потихоньку шепнули в конторе, — что ни на есть атаман, вечером попадись — не моргнет, часы снимет…
Андрею Петрову стало смешно: ну что, как бабы, раскудахтались, ребята как ребята.
Вскоре Андрей Петров сидел во временном общежитии ремесленников. Поначалу вошел — удивился. На столе — табуретка, а наверху на вытянутых руках — малец.
— Что делаешь?
— Не видишь, стойка.
Остальные лежали на нарах вповалку, одетые; кто курил, кто анекдоты рассказывал, а кто просто ногами в воздухе кренделя чертил.
Сел Андрей Петров, поморщился.
— Что ж, баклуши бьете?
— Бьем.
— Да… — многозначительно протянул Андрей Петров, — да… Комсомольцы. Душа человеческая есть?
Это есть.
— А я пришел не сусолить, а за делом. Бригадир я буровой, убили у нас Тюльку, лучшего друга… за заменой пришел, но не за трусом. Чтобы за рабочее дело мог постоять, а не только финтифлюшки в воздухе писать.
Неожиданный приход Андрея Петрова взъерошил ребят. Все окружили его, слушали со вниманием.
— А мы думали: пришел нотацию читать.
— Вот так, — кончил Андрей, — кто пойдет?
Все стояли напряженные, с удивительно смешными лицами и острыми глазенками. «Дело понимают», — подумал он.
— Возьмите… — вдруг сказал кто-то из молчавшей, насупившейся подростковой толпы, — мы все со специальностями… А нам в руки лопату.
Загалдели все разом, непонятно, обиженно и по-ребячьи горячо.
— У нас трудно, — зачем-то вдруг сказал Андрей Петров, — и грязно. Глину таскать приходится. Трубы мокрые свинчивать.
— Да мы… — смутились ребята, — все видели, не впервой.
— А что ж, в институт силенок не хвата? — Ребята засмеялись. — Смотрите, у нас тоже можете по конкурсу не пройти. — Но Андрей Петров не мог долго изображать «строгость»; все же он был Андрей Петров: — Ну, душа вон… — И улыбнулся. — У нас тоже институт. Вон Галимов, не знаете? Жаль. Какой проектик дал — бурение на чистой воде. Не слыхали? А еще в бурильщики собрались, мамочка.
Андрей Петров придирчиво осмотрел ребят и взял тех двух, которых в конторе приметил.
— Скажу честно: волынить прекращайте. Чтобы завтра, как мухи, рассыпались по буровым.
В конторе бурения Андрей Петров встретил Балашова. Сергей обрадовался. И Андрей тоже. Крепко обнялись.
— Ну как, инженерия?
— Ездил по промыслам, заехал. Так просто. Вот новую работенку подсунули. Диспетчирование. Надо сконструировать так, чтобы оператор сидел на месте, а сигнальные лампочки полностью говорили о том, как работает скважина, весь ее характер, а?.. Есть у нас такое дело, но надо упростить и улучшить схему. Понял, какая загвоздка?
— А мне вот воробьев подсунули.
— А мы не воробьи, оперились.
Андрей похлопал по плечу широколицего:
— Ладно уж…
— На Каме был, — рассказывал Балашов, — встретил в поле Бадыгову, подвезла. Вот река. Правда говорят — вольная. Простор, покуда глаза видят, а гряда лесная, как волосы дыбом, до самой Перми, наверно…
О Тюльке не говорили. Из тактичности Балашов не бередил рану. Наконец распрощались, и Андрей Петров занялся делами, которые заодно надо было утрясти; потом сходил к геологам — они с ним, не в пример другим буровикам, дружили и называли его грамотным, умеющим вести культурную разработку.
Ребята долго и молча ожидали своего бригадира. Явился он в настроении.
— С Казанью по телефону говорил; Галимов, парторг наш, там, на партконференции, — пояснил он.
Стояла грязь, вязкая, глинистая. Шли серые и совсем не летние облака. На скатах машины цепи: без этого не проедешь. Кузов закрыт брезентом и затянут веревками. Шофер что-то сердито ворчал.
— Ладно тебе, — усмехнулся Андрей Петров, — за свой грош везде хорош… Полезай, ребята. Удержитесь? А вещевые мешки прихватите веревками. Вот так.
Заморосил дождь…
51
Садыя шла через поле по прошлогодней вспашке. Впереди ее по полю бежали, подпрыгивая, грачи. Время от времени она нагибалась — левый сапог жал. Грачи подпускали близко, затем, отлетев на небольшое расстояние, нахохлившись, важно шли навстречу. Конечно, им не было дела до Садыи, грачи занимались своим — кормились; но Садыя, идя по их следу, жалела это бесплодное осиротелое поле, отданное пока на птичью волю. Проснулась зарытая где-то в глубине та крестьянская жалость, что впиталась с молоком матери. «Теперь бы посеяли; колхозники управились бы. Народ здесь расторопный, на землю жадный…»