Он потер рукой переносицу, слабо улыбнулся, в глазах его проглядывала усталость.
«Вам тоже нужен отдых», — подумала Садыя и встала.
— Ну, прощай, — сказал Столяров. — Ни пуха ни пера. Да, еще одно слово. У нас на бюро было жарко. Хорошо вы нас поддержали. Я на днях вылетаю в ЦК. Вопрос ставится ребром. И не только нами. Есть человек, который сумеет по-настоящему понять все, в целях укрепления нашей промышленности. Есть такой человек…
Из Казани она приехала нерадостная. Шел мелкий, какой-то противный дождь.
Через неделю ожидалось большое сражение. Партактив. Он состоялся в новом, только что отстроенном клубе нефтяников. Коммунисты с мест поддержали горком.
— Мы еще раз повторяем, — словно острием ножа резал Галимов, приехав с буровой, — нужны новые формы управления промышленностью.
Напрасно кипятились некоторые. От инженера Аболонского даже пар шел:
— Это приведет к анархии.
— Ишь ты, паутину ткет… любезный…
В коридоре Галимов взял под руку Балашова.
— Я давно хотел с вами встретиться. Понимаете, у меня там задание по дипломному проекту.
И, увидав у Сережи торчавший из кармана пиджака карандаш, вдруг чему-то усмехнулся. Прошел Аболонский, чисто выбритый, торжественный. Он весело похлопал по плечу Балашова.
— Если о жизни красиво говорить, можно отличиться.
Галимов насторожился: «Застрянет где-нибудь вот такая ржавая булавка и время от времени колет».
После партактива Садыя и Панкратов были в обкоме.
Мухин выглядел бледным, чувствовалась заискивающая нотка.
Садыя поняла: не взяло. А Столяров улыбался:
— На, Садыя, прочти. Скоро будет в газетах.
54
Пощупала Марья живот, ощутила биение живого и несладко улыбнулась. Еще для всех была загадка, а для нее все ясно, — с каждым днем она чувствовала, как округляется, прибавляет в весе. Уже складками платья не скрыть, и стала она чаще бывать в цветастом халате; Аграфена сначала не поверила, но не поверить было нельзя. «Неужто Марья?.. Грязную душу и мылом не вымоешь…» Волнение охватило Аграфену. «Ах, ты, мегера, какова: матери ни слова, все утаила…» Сильная и резкая Аграфена вдруг ослабла, словом обмолвиться боялась. «Как же это?.. Ничегошеньки не придумаю…» Сон оставил ее. Из рук все валилось.
— Степа, у Марьи-то ребенок будет.
— Дура… Я что, семилетний, не вижу, что ль!
— Делать что будем?
— Родить…
— Охальник, слова доброго не вытянешь. — И обиженная Аграфена взялась было дошивать Борьке рубашку, но какое там шитье, когда иголка в руках дрожит.
— Степа, ума не приложу. Девка-то наша… — И, закрыв лицо руками, заревела. — Извелась я вся… головушка моя бедная. Побранила бы, и легче бы стало, да как бранить-то: дочь родная! Спросить не могу.
Степан ворчал:
— Пропало бабье трепало, все вытолкнуть из семьи скорее хотела, корыстолюбка.
— Жалеючи я…
Но и Степану было тяжело, хотя принял он все с полным смирением: «Грех на виду, под лавку не сбросишь, да и к чему…»
— Перестань, Груша, житейское — оно не постыдное.
И Марья и Аграфена боялись открыться друг другу. Аграфена, не зная сама чего, выжидала. Марья читала в ее глазах постыдный страх и тревогу, но молчаливо выдерживала взгляд — она приготовилась ко всему.
Даже Борьке все стало ясно. По секрету он сказал Марату:
— Марья-то наша рожает…
— Ну?
На сомнения Марата он горестно покачал головой:
— Без мужа рожает. Кто? — неизвестно. Мамка извелась и меня в угол теперь не ставит.
Марья гордо держала голову. А один раз даже резко осадила Сережу:
— Ну чего пятишься? Живота моего испугался?
А все оттого, что Марья ждала насмешки, осуждения в глазах других, иного отношения к себе. А этого не было, все словно понимали ее.
Но однажды Марья зашла к Сереже; она была веселая, с еще более подурневшим лицом, но светлыми, чистыми глазами.
— Я на минутку, сейчас спрошу и пойду. — Марья немного заалела, но села. — Сережа… достань мне вон ту книгу, говорят, интересная… — И запнулась. Побледнела. Схватившись за живот, заорала неестественным, дурным голосом.
Сережа выбежал на лестницу: ну куда ушла тетя Груша?!
Борька поднимался домой, весело насвистывая.
— Куда ушла мать?
— А я почем знаю.
— Найди, с Марьей плохо… Может, у Лабутиных? Она туда ходит… Живо.
Борька хотел что-то сказать, но поняв, кубарем скатился по лестнице.
Когда прибежала запыхавшаяся Аграфена, Марье стало легче.
— Соловушка ты моя… любушка ты наша.
С помощью матери Марья перешла к себе. Она еще была бледна, но уже улыбалась. В открытую форточку доносились залихватские слова: «Гармонь нова, сторублева…» Аграфена с горечью захлопнула форточку: «Нашли время».
— Мама, ведь я рожу, — вдруг сказала Марья.
— Все мы родим, на то мы и женщины.
В словах Аграфены чувствовалось полное признание своей вины.
— Но у меня нет мужа и не будет.
— Полно балабонить… А мы что, аль не родные?
Марья успокоилась. Аграфена вышла и позвала Сережу:
— Не мог бы, Сережа, сходить в магазин, я тебе скажу, что надо.
— Конечно, тетя Груша.
Дул ветерок. Покачивались хорошо принявшиеся клены, и листок с розовыми жилками, сбитый ветром, медленно кружился в воздухе, опускаясь на влажную землю.