— У, изверги, отняли у нас ночи голубые, очи твои ясные. Спишь ты в земле сырой, не шелохнешься. Марьюшку свою не обнимешь, в долю ее бабью не войдешь.
Таращит глазенки Мишутка — не понимает. А Марья встала, выпрямилась, гордая и сильная, тряхнула головой — и пошла от могилки.
Быль что смола, а небыль что вода.
Беспокоится Аграфена — долго нет Марьи с Мишуткой; все на лестницу выглядывает, Борьку искать послала. Запропала Марья. Смеркается, а ее, негодницы, след простыл; а говорила, мол, на полчасика, здесь, по садику, погуляю.
А тут Марьина крестная душу растравила. Приехала она из деревни, новости первейшего обихода привезла. И вот какие: вышла двоюродная сестренка Марьи замуж за понырского парня, повезла к нему, как рассказывает крестная, два каньевых одеяла, два стеганых, два байковых, два покрывала тюлевых на постель, восемь наволочек, два ковра — один хороший, в Москве покупали, две занавески тюлевые, пять простыней, шесть скатертей и машинку ножную; и поклон был добротный — родня жениха и невесты не скупилась… и отрезы, и деньги — чего только не клали…
Не вытерпела Аграфена:
— Не мути душу, Хаврошка. Наговорила семь верст до небес! За хорошее плохим не платят.
Обиделась крестная:
— Да я что… говорю: прибеднялась, а свадьбу вон какую сыграли.
— Чтоб тебя паралич стукнул…
«И зачем ее Степан в крестные настоял, упиралась я ведь тогда — на кой черт! Хорошо, что Марьи нет дома».
Стала она выпроваживать Марьину крестную, а тут сама Марья пришла; глаза красные, усталые, словно плакала где.
— Дай-ка мне его, богатыря, — засуетилась крестная, но Аграфена не дала ей в руки мальчонку:
— Нечего, ему спать надо, замаялся Мишутка. А ты тож хороша: ушла на полчасика, а за самой хоть кобеля вдогонку.
Не оправдывалась Марья, прошла к себе;
— В поле мы ходили.
— Иди сюда, дружок, — взяла Мишутку Аграфена, закрыла поцелуями. — Брось ты мне, Хаврошка, зубы заговаривать, ты меня замуж возьми, а на шею я сама сяду. Некогда…
Обиделась крестная: недаром говорят, на Аграфену как найдет. Ушла.
Обрадовалась Аграфена, что спровадила. А вечером Степану выговор сделала:
— Говорила тебе, не ту крестную Марье подбираешь. Времечко-то подтвердило. Норовит змею за пазуху пустить. Невдомек, что девчонке от этого больно может. И так ранка, а она травит. Как был язык помело, так и остался. Совести не имеет.
61
Аболонскому смешна Ксенина наивность. «Как всякая женщина, она наделена всеми качествами понемногу, — размышлял он, — немного остроумна, немного надменна, немного капризна и, как необходимость, немного глупа».
Аболонскому хотелось, как всегда, распахнув дверь и не давая Ксене прийти в себя, поразить неожиданностью, каким-нибудь каламбуром, вычитанным им или самим придуманным, или подарком, который бы заставил ее удивиться и обрадоваться.
Находчивость Аболонского, умение свободно, игриво обращаться с женщиной нравились Ксене, особенно в те часы, когда было капризное желание повелевать мужчиной, «ломаться», чувствовать свое превосходство; ей хотелось в десятый раз убедить себя, что она не увяла, еще может нравиться и беспокоить мужские сердца.
Аболонский не ожидал, не думал, что придет не вовремя.
Он считал, что знает Ксеню до самой последней клеточки. В ней он не видел оригинального. Она глупа как пробка, но разве красивая женщина должна обладать чем-то большим?
Настроение Ксени он принял за сумасбродное желание поломаться. С улыбочкой положил на стол предмет, похожий на чертежную доску, и развернул оберточную бумагу. Ксеня брезгливо поморщилась. Это была картина в духе абстрактного искусства.
— Все влюбленные клянутся исполнить больше, чем они могут, и не исполняют даже возможного. Но я из тех влюбленных, которые исполняют даже невозможное.
— Мне надоело ваше глубокомыслие. Пошло.
Аболонского не смутила неожиданная реакция Ксени, Он продолжал в своем духе:
— Вы только взгляните, мадам… Фиолетовые линии — это размытая дождем дорога, а это — отпечатки босых ног… Отпечатки глубокого поэтического смысла. Дорога к любимой…
— Я не приму вашей картины. Она мне не нравится. — Ксеня сама не понимала, что с ней происходит. — И я хочу сегодня побыть одна. Слышите, Витольд? — Ощущая, как сохнут губы, повысила голос: —Слышите… Витольд?!
«Что с ней? Какая шальная муха укусила?»
— Желание женщины — закон, — вяло защищался Аболонский, стараясь как-то выйти из неудобного положения. — Мадам, я целую ручки. — И в той же игривой манере закончил: — Адью! — Он взял картину: — Я не смею уносить то, что принадлежит вам. — И положил ее на диван; затем повернулся, и в глазах — недоумение и растерянность.