Сад за стеной
В буйных зарослях, оставшихся от старого сада, за поросшими мхом гранитными стенами высотой пятнадцать футов Лея узнала от Джермейн, каково ее предназначение.
— Чего ты ждешь от меня? Что от меня требуется? — воодушевленно спросила Лея.
Не сводя с нее своих удивительных глаз, дитя сжимало и разжимало крохотные кулачки.
— Да, Джермейн? Что?
Она склонилась над колыбелькой, едва отваживаясь дышать. В нечаянные минуты дитя обладало такой силой, что Лея ощущала, будто в ней самой бьется не только ее сердце и не только ее кровь бежит по телу. Дитя будто бы еще не родилось, а по-прежнему жило в ее утробе, питаясь ею и питая ее, снабжая кровью каждую ее частицу.
— Да, Джермейн? Чего ты хочешь от меня? Это как-то связано с домом, с семьей, с состоянием, с землей? — шептала Лея.
Когда они оставались одни, девочка неотрывно смотрела на Лею, а та, заглядывая в глаза ребенка, почти теряла сознание. Губы малышки шевелились, но вместо слов из ротика выходило лопотание или пронзительные крики, смысла которых Лея постичь не могла.
— Что ты хочешь? Ну пожалуйста, скажи, я не испугаюсь, — умоляла она.
В обществе посторонних людей Джермейн снова становилась обычным младенцем, да, возможно, крупноватым, но не более того. Она гулила, кричала и мочила пеленки; подобно всем детишкам с характером, она сбрасывала с себя тоненькое летнее одеяльце. Снова став матерью, Лея живо принялась исполнять свои обязанности — меняла подгузники, качала колыбельку, благосклонно принимала льстивые похвалы, которых — она знала — Джермейн не выносит. (Ах, как же быстро ваша дочурка растет! Как же она подросла — а ведь мы виделись всего неделю назад!) Она держала ребенка на руках, пошатываясь от ее веса — да, к этому она была не готова — и краснела, гордо улыбаясь. О да, растет очень быстро, и аппетит у нее удивительный, она выпивает столько же молока, сколько хватало обоим близнецам, и все равно голодная!
Потом гости уходили, болтовня смолкала, и Лея отсылала служанок, чтобы остаться с дочерью наедине. И тогда, почти застенчиво, она заглядывала в необъятную колыбель и спрашивала: «Я выставила себя в глупом свете, да? Тебе за меня неловко? Может, надо было прогнать их?»
В один необычайно теплый майский день, когда Лея дремала, опершись рукой о колыбель, она внезапно осознала свое предназначение.
Как же просто и ясно! Желание Джермейн — оно же очевидно!
Семья должна вернуть себе все земли, утраченные со времен Жан-Пьера Бельфлёра. И не только вернуть земли — создав настоящую империю! — но и сделать всё, чтобы доказать невиновность Жан-Пьера Бельфлёра II.
— Ах, ну конечно! — воскликнула ошеломленная Лея. — Разумеется.
Она вскочила. Сердце колотилось, словно маятник.
«Как же так… Ну конечно…»
Малышка, не отрываясь, смотрела на нее. Ее маленькие сияющие глазки не мигали.
— Какая же я недогадливая и глупая, — бормотала Лея, — только сейчас поняла… Имя Бельфлёров. Империя Бельфлёров. Какой она была когда-то. Какой должна стать вновь. И бедный Жан-Пьер — невинная душа, томящаяся в тюрьме Похатасси, — как могла семья на столько лет забыть о нем?..
Ее свекровь Корнелия, ее собственная мать и даже, как говорили, муж, обвиняли Лею в недальновидности и легкомыслии; но злоключения Бельфлёров и семейная история начали занимать ее уже давно, еще до рождения Джермейн. Как же так получилось, что они, когда-то владевшие третью всей земли в этом горном регионе и тысячами акров угодий в Долине, столь многое утратили? Как же так сложилось, какие дьявольски хитрые сговоры врагов стали тому причиной (было очевидно, что в ряде случаев в своем желании обмануть Бельфлёров враги объединялись с «друзьями»)? Какие дерзкие, беспардонные ухищрения заставляли Бельфлёров продавать огромные угодья земли, сразу сотнями акров?.. Да и дело Жан-Пьера, по которому его осудили, было вовсе не единственным: Эльвира рассказывала Лее, что против Бельфлеров возбудили множество мелких исков, связанных с границами частных владений, правами на разработку полезных ископаемых и выплатами работникам. Бывали времена, когда местные судьи шли навстречу Бельфлерам, даже если правота была не на их стороне (Лея признавала, что старый Жан-Пьер ввязывался порой в дела весьма сомнительные, да и Рафаэль, щепетильнейший делец и благороднейший джентльмен, несмотря на всю свою осмотрительность, время от времени переступал черту), но шли годы, и Бельфлёры впадали в немилость, утрачивая влияние, а их репутация приносила им скорее вред, чем пользу (а какова, собственно, репутация Бельфлёров? Сейчас, когда Лея жила в усадьбе, когда она по-настоящему стала одной из них, она не могла вспомнить, что говорили о них другие). Судьи один за другим выносили решения не в их пользу, присяжные вели себя всё более подло (не гнушаясь взятками и страшась угроз, на которые не скупились враги Бельфлёров). После того как Жан-Пьера II признали виновным, а его прошение об обжаловании приговора дважды отклонили, в семье стали поговаривать, мол, в этом уголке света ни единому Бельфлёру на правосудие рассчитывать не приходится.
Хайрама в возрасте восемнадцати лет отправили в Принстон изучать гуманитарные науки, после чего он поступил на юридический факультет, с той целью, чтобы однажды его избрали или назначили на должность судьи — так он помог бы восстановить справедливость и вытащить семью из положения, в котором та оказалась. Однако из этого ничего не вышло, Хайрам заявил, что юриспруденция утомительна, был не в силах всерьез засесть за учебу (он предпочитал фантазировать — в воображении он не раз заработал целое состояние, успешно сыграв на фондовой бирже) и в конце концов вернулся, чтобы заниматься делами усадьбы. На этом все и закончилось. У Бельфлёров больше не имелось влиятельных друзей и надежных связей в правительстве. Например, никто из них не был знаком с губернатором — а ведь этот человек, заявляла Лея, обладает властью, чтобы освободить Жан-Пьера, причем, когда пожелает, у него есть право помилования; во времена Рафаэля Бельфлёра губернаторов, естественно, назначали с согласия Бельфлёров — но теперь все иначе. «Нам необходимо иметь своего человека в аппарате губернатора, — отважно сказала Лея. — Кто-то из семьи должен сидеть в Сенате. Нужно вернуть все наши земли. Посмотрите на старые карты Рафаэля — ведь плакать хочется оттого, сколько земли у нас отняли! Они хотят лишить нас всего!» (После этой тирады она частенько разворачивала какой-нибудь пергаментаный свиток длиной в четыре фута, на котором была начертана старая карта, покрытая тоненькими, как паутина, линиями и испещренная пометками. Эти карты она отыскивала в старинных сундуках, набитых грязной военной кавалерийской формой — нелепыми, отделанными горностаем шапками, зелеными панталонами, пурпурными аксельбантами, сапогами, пряжками, перепачканными белыми перчатками; пока Джермейн была еще крохой, Лея, движимая в своих поисках лихорадочным воодушевлением, носила ее с собой по всему замку, несмотря на немалый вес ребенка — она бродила по комнатам до самой ночи, что-то бормоча и напевая, чтобы унять девочку (та с первых дней жизни умела выражать как восторг, так и гнев пронзительным криком). Ступала Лея широко, пружинисто, с энтузиазмом, будто заразившись кипучей энергией Джермейн, утомлявшей всех остальных.) «А если мы посадим своего человека на должность губернатора, то без сомнений сможем добиться помилования для дяди Жан-Пьера», — говорила она.
Карты, старые карты, в основном топографические — какое в них таилось богатство! Однако, как Лея и предвидела, они нередко вызывали у ее родственников слезы. Лея могла растревожить чувства деда Ноэля или разозлить обычно скептичного и сонного Хайрама — для этого ей достаточно было взять карандаш или старую ручку-перо (позаимствованные из кабинета Рафаэля) и указать на все то, чем они когда-то владели и что у них отняли, пядь за пядью, участок за участком; речь шла, в том числе, о лучших землях вдоль реки и о богатых месторождениях в окрестностях Маунт-Киттери; эти истории и Ноэль, и Хайрам прекрасно знали, но иное дело, когда тебе со всей безжалостностью указывает на это молодая пылкая жена Гидеона. А та безо всякого смущения прерывала их на полуслове, когда они принимались было растолковывать обстоятельства той или иной вынужденной сделки — большинство из них было совершено во времена Иеремии, — и быстро и доходчиво описывала, как первоначальные угодья, два миллиона акров, теперь раздерганные на кусочки, можно объединить вновь.