— Не знаю… Не помню, — Гарнет залилась краской. — Я… мне нездоровилось. После родов у меня была горячка… И я почти все забыла.
— Это тяжелое испытание — родить настолько раньше срока, — сказала Делла, — разумеется, тебе нелегко пришлось. Но ты уже поправилась, и Кассандра тоже.
— Вы уверены, миссис Пим? — робко переспросила Гарнет.
— О, безусловно! — Лея схватила Гарнет за руки. (Какие худые и липкие, словно рыбу трогаешь! Неудивительно, подумала Лея, что девчонка так и не нашла себе мужа.) — Ты же всегда была худенькая, по-моему, ты ничуть не изменилась. Гарнет, у тебя такие прекрасные волосы — может, подстричь немного челку, а то она тебе на глаза падает… И глаза у тебя красивые, чего греха таить, ну почему ты все время опускаешь голову? Ты хорошо себя чувствуешь? Это точно?
— Я… Кажется, да, миссис Бельфлёр, — медленно проговорила Гарнет и тут же снова бросилась прочь из детской — ей почудилось, будто закипел чайник. Ее беготня навела Лею на мысли об испуганном кролике.
— Во имя всего святого — почему она все время мечется? — прошептала Лея Делле. — Тебя, наверное, это раздражает — я же тебя раньше раздражала…
— Гарнет — добрая девочка, — неприязненно откликнулась Делла. — Она страдала.
— Страдала — вон оно что! Да мы все страдали! — воскликнула Лея. Она удостоверилась, что Джермейн не повредит Кассандре — девочка наклонилась над колыбелькой и пыталась поцеловать малышку, — и, подойдя к зеркалу, сняла шляпку. — Но знаешь, я что-то совсем позабыла про Гарнет, — продолжала она, — а бедняжке явно надо помочь. Отец ребенка не объявляется… А ведь из нее вышла бы отличная жена, правда? Нам следовало выдать ее замуж как можно раньше. Какая жалость! И как все внезапно случилось! Бедная, милая Гарнет Хект залетела — и ведь из-за ее худобы никто месяца до седьмого не догадывался… Какая скрытная… Конечно, все одним разом и ограничилось — какой-нибудь паренек с фермы вскружил ей голову, а может, кто-то из деревенских. Она тебе еще не призналась, кто отец? Или по-прежнему переживает?.. Как будто мы ее допрашивать будем!
— Никто не будет ее допрашивать, — отрезала Делла.
— Конечно, не будет, — Лея вытащила шляпные шпильки, — эта любовная связь — ее личное дело. Она же не из Бельфлёров… Конечно, она моя родственница, но родство это очень дальнее… Ведь так? Но тут в округе все в родстве, поэтому это не важно. Впрочем, жаль, что она мне не доверяет. Никогда не посмотрит в глаза и, похоже, почти не слушает. И так всегда было — почему, ума не приложу.
Глядя в зеркало, Лея заметила, как мать и Хайрам загадочно переглянулись.
— Она очень храбрая молодая женщина, — Делла сцепила руки на переднике. Притворно смиренный, двулично кроткий, этот жест выводил Лею из себя. — Сомневаюсь, что ты вообще способна понять, через что Гарнет пришлось пройти.
— Когда я была беременна Джермейн, мне было намного хуже, — возразила Лея, — десять месяцев, даже больше десяти! А у нее ребенок родился рано…
— Очаровательный малыш! — Хайрам кашлянул. — Осторожнее с ним, Джермейн. Ты что-то слишком…
— Джермейн, прекрати, иди сюда, — позвала ее Лея. — Ты уже не младенец — вот и не лезь в колыбельку. Осторожно, ты же ее сломаешь! Дядя Хайрам, это не малыш, а малышка, девочка. Пора бы знать, — Лея слегка подтолкнула его локтем.
— Да, конечно, это девочка… Этот ребенок — девочка… — Хайрам сцепил руки за спиной и, отступив, уставился в скромный камин, где горели, испуская разъедающий глаза дым, сыроватые березовые дрова. Румяный и осанистый, Хайрам обладал красивым профилем, его усы были тщательно расчесаны и пахли воском, а один глаз затянут пеленой. Всегда элегантно одетый, с выпущенной на жилет золотой цепочкой от часов, с инкрустированными золотом запонками слоновой кости, в убогой гостиной Деллы Хайрам смотрелся так же неуместно, как и Лея. Она с удивлением наблюдала неловкость, которую испытывали в обществе друг друга Делла и Хайрам — сестра и брат! Проклятие Бельфлёров, думала она, заключается в том, что ты либо необычайно близок со своими (хотя в наши дни это редкость), либо бесконечно далек от них.
Повисло неловкое молчание, и Лея принялась болтать: про каменоломню Громвелл, про их планы купить «Фрукты Чотоквы» и объединить с компанией «Товары Долины», про горнодобывающие работы в Контракёре…
— В Контракёре! — перебила ее Делла. — Я и не знала, что у нас там земли.
— Мы с тысяча восемьсот семьдесят третьего года владеем правами на разработку там полезных ископаемых, — сказала Лея.
— Что за права на разработку?
— В каком смысле, мама? — Лея рассмеялась. — Права на разработку — это права на разработку. Но разработки — процесс в высшей степени сложный, поэтому нам понадобятся инженеры. Вообще-то Гидеон сейчас как раз в Порт-Орискани, на встрече. Он колоссальную работу проделал, верно, дядя Хайрам? Просто невероятную.
— Он один поехал? — спросила Делла.
— Нет, с Юэном. И Джаспер с ними. Джаспер невероятно быстро всё схватывает, Лея принялась рыться в сумочке; — Жаль, что Бромвелу нет до всего этого никакого дела… Правда, он еще мал, так что всё впереди, я своих детей ни к чему принуждать не собираюсь. Как думаешь, мама, это правильно? — в этом вопросе крылась издевка, ведь много лет назад сама Делла принуждала ее отказаться от общения с Бельфлёрами.
Однако Делла пропустила вопрос мимо ушей и мягко спросила:
— А как у Гидеона дела?
— У Гидеона? Да неплохо, как обычно. Ничего нового.
Лея тряхнула пачкой тоненьких сигар и вытащила одну. Она впервые решилась закурить в присутствии матери и с удовольствием наблюдала, как лицо Деллы исказилось от изумления. Но Лея сделала вид, будто не замечает, и продолжала непринужденно болтать про горнодобывающую компанию в Порт-Орискани, реконструкцию усадьбы и изменения в саду.
— Разумеется, действовать придется постепенно. Во-первых, все упирается в деньги, во-вторых, бабушка Эльвира волнуется, и это замедляет процесс. Но у меня для тебя приятная новость, мама: я велела вывезти все эти уродливые старые статуи. И что забавно, дядя Хайрам, потом куски статуй обнаружились в лесу — руки, ноги и даже головы. Похоже, дикие животные их туда утащили — в лес и к озеру! Дети на протяжении нескольких недель их находили, а самые маленькие так пугались…
— Значит, Гидеон здоров? И сейчас в Порт-Орискани? — спросила Делла.
— Мама, я же тебе сказала, — Лея улыбнулась и сняла с языка табачную крошку. — Мой муж здоров, как обычно, и просил передать тебе поклон. Он в последнее время очень занят…
— Ясно, — перебила ее Делла. Оглянувшись, она посмотрела на дверь, но Гарнет еще не вернулась. — Тут до нас доходят слухи. Из Бушкилз-Ферри.
— Ну да, — кивнула Лея, — в Бушкилз-Ферри вечно распускают слухи о Бельфлёрах.
— Но раз Гидеон здоров и много работает…
— Да! Он здоров, — сердито повторила Лея.
— …тогда на слухи можно не обращать внимания, — продолжала Делла, — особенно если их распускают из зависти или злобы.
— Ты слышала что-то про Иоланду? Это про нее распускают слухи?
— И про нее тоже, да.
— Юэн и Лили уже отчаялись ее разыскать, — вздохнула Лея, — она сбежала, это очевидно, и возвращаться не желает… Ты слышала, что сгорел какой-то сарай? И в ту же ночь она сбежала. Лили говорит, она взяла с собой лишь сменную одежду, кое-какие украшения и двадцать долларов наличными. А еще — и это очень трогательно, мама, — прядь волос Джермейн. Она пробралась в детскую и отрезала у Джермейн локон, самый кончик… Бедная Иоланда, в голове не укладывается, почему она убежала, откуда в ней эта ненависть к семье. А ты как думаешь? Как раз в тот день сгорел один из заброшенных сараев у реки, но, думаю, Иоланда к этому отношения не имеет. А вообще, дети стали такие скрытные! Это странно. Бромвел, разумеется, тоже ни при чем, а вот Кристабель, я думаю, что-то знает, но молчит — подумать только, Кристабель, ребенок, что-то скрывает от собственной матери!
— Неужели это тебя удивляет, Лея? — На губах у Деллы заиграла улыбочка.
— Ох, мама, — Лея встала и направилась к двери.
Она вошла в гостиную, где тяжелые бархатные шторы были опущены. Внезапно Лея почувствовала волнение, но причину понять не могла. Она словно сильно чего-то желала, хотела чем-то обладать. Но как этого добиться?.. Она вдруг поймала себя на том, что, не отрываясь, смотрит на старый, набитый конским волосом диван с бугристой спинкой. И кресло, в котором когда-то сидел ее молодой кузен Гидеон. Он тогда смотрел на нее. На нее и на сидевшую у нее на плече Любовь. Лею захлестнула волна ностальгии, и она едва не расплакалась.