Жена трактирщика снова и снова рассказывала свою идиотскую историю. Всадник на лошади ускакал в сторону Лейк-Нуар, к холмам; у черной лошади имелось три белых «носка», а грива и хвост были коротко острижены; Жан-Пьер всегда отличался вспыльчивостью и злобным характером. «Он как ребенок, — говорила трактирщица и утирала слезы, — ребенок, который притворяется взрослым и всячески дурачит всех, чтобы его таким и считали… Но иногда он — сущий дьявол. Когда напивался — тут хоть святых выноси. Вечно дебоширил, и тогда его друг, что из Миссури, вытаскивал его на веранду и, наверное, обливал холодной водой. Впрочем, даже это не очень помогало. (Но когда на перекрестном допросе адвокат Жан-Пьера, поджав губы в усмешке, спросил женщину, почему же они с мужем пускали этого «дьявола» в свое заведение, она, заикаясь, промямлила: «Понимаете… почти все они… многие мужчины… Они все такие… в общем…» — и толпа в зале суда разразилась смехом.)
Но, несмотря ни на что, его признали виновным. Все двенадцать присяжных, которые на первый взгляд казались людьми беспристрастными и непредвзятыми. (Хотя, конечно, никто в Долине не мог относиться к Бельфлёрам «непредвзято».) Говорят, что присяжные, возвращаясь в суд с решением «виновен», стараются не смотреть на обвиняемого, однако на том суде присяжные, очевидно, смотрели на Жан-Пьера. Они откровенно глазели на него, изучали с искренним интересом, как ядовитое, но занимательное насекомое.
… Виновен ли подсудимый?
… Виновен по всем пунктам.
Виновен!
Виновен по всем пунктам!
А ведь он был ни в чем не виновен, и ему оставалось лишь кричать от ужаса, когда люди шерифа схватили его. Нет! Не смейте! Не трогайте меня! Я невиновен! Убийца на свободе! Убийца среди вас! Я не убивал!
Если бы только эту гнусную трактирщицу тоже убили, то свидетелей не осталось бы. Но в суматохе о ней забыли.
Если бы…
Поначалу он думал, что ослышался. Виновен по всем пунктам — как это понимать?
Возможно, когда государственный обвинитель спросил его про старую наследственную вражду, начавшуюся в 1820-х — мол, питает ли он злобу, не хотелось ли ему отомстить, — возможно, ему следовало дать более развернутый ответ, вместо того чтобы, не разжимая губ, бросить: «Нет».
(Потому что среди убитых было двое Варрелов, один — мужчина за пятьдесят, другой — ровесник Жан-Пьера. Он утверждал, будто не знал, что это Варрелы, что маловероятно, так как — клеветница-трактирщица на это особенно напирала — в Долине все друг дружку знают. А уж Бельфлёры с Варрелами подавно.)
Жан-Пьер лишь повторял ранее сказанное: он рано ушел из таверны, его подвез коммивояжер, спал он на сеновале, потому что не хотел тревожить родных. (Иеремия, его отец, мучится бессонницей, а мать, Эльвира, страдает «от нервов».) Когда за ним приехали шериф с помощниками, вытащили его с сеновала и избили так, что кровь из носа закапала на грязную, уже перепачканную кровью рубаху, Жан-Пьер не мог взять в толк, почему они явились и о чем говорят. Они должны были предъявить ордер на арест, но он никакого ордера не видел.
Ах, если бы они с Ньюманом стали партнерами, если бы воплотили свою мечту и воссоздали в Штатах парижскую ратушу Отель-де-Виль! Каким плодотворным и невинно-прекрасным было бы их сотрудничество!
Но в мальчишеском запале он навсегда оскорбил своего старшего друга, и теперь жизнь его пошла прахом. Когда это случилось, Жан-Пьеру было всего тридцать два. Окрестности Лейк-Нуар имели дурную славу из-за судов Линча, убийств, поджогов и воровства, а еще постоянных издевательств над индейцами, однако никогда прежде эти места не знали такого ужасного злодеяния, какое сотворил «Иннисфейлский мясник» — молодой мужчина с интересным, удрученным лицом. Его портрет печатали в газетах до самого Западного побережья — «Иннисфейлский мясник», убивший одиннадцать человек, утверждающий, будто ничего не помнит, настаивающий на собственной невиновности, полной невиновности, причем с такой пылкостью! Разумеется, газетчики вытащили на свет Божий историю о древней вражде между Бельфлёрами и Варрелами, хотя на открытых слушаниях дела Жан-Пьер неоднократно заявлял, что не знал об их присутствии в ту ночь в таверне… Однако никого это не убедило, и его молодая жизнь пошла прахом. Ошарашенный, он ушам своим не поверил, услышав вынесенный старым Петри приговор. Вся жизнь плюс девяносто девять лет, плюс девяносто девять лет… Присутствующие в зале суда зааплодировали. (Потому что местные жители считали, что смерть через повешение — десять минут агонии, не больше — чересчур мягкое наказание для Жан-Пьера.) «Но, ваша честь, я невиновен, — прошептал Жан-Пьер, и когда его обступили люди шерифа, он закричал, — говорю же, я невиновен! Убийца на свободе! Убийца среди вас!»
Итак, Жан-Пьер Бельфлёр И, внук миллионера Рафаэля Бельфлёра (которому лишь чуть-чуть не хватило до головокружительной политической карьеры), был заключен в государственную тюрьму Похатасси и осужден на пожизненное заключение плюс 990 лет.
Увидев высокие стены тюрьмы, он лишился чувств, и его пришлось приводить в сознание, и он снова выкрикивал, что невиновен, невиновен в преступлении, за которое его осудили, что это чудовищная ошибка. Да-да, посмеивались охранники, все вы так говорите.
В то время в государственной тюрьме Похатасси, рассчитанной на 900 заключенных, пребывало около полутора тысяч человек. Обычно, увидев впервые высокие серые стены, заключенные падали в обморок или кричали. Стены высотой более тридцати футов были видны издалека, а в шестигранных сторожевых башенках, увенчанных готическими куполами, коротали дни охранники, вооруженные карабинами и винтовками. Тюрьма, спроектированная по образцу французских тюрем-замков, к которым нанятый штатом архитектор отчего-то питал особое пристрастие, располагалась на неровном выступе над суровой рекой Похатасси, в том самом месте, где, согласно легенде, вода окрасилась кровью первопоселенцев Колонии Массачусетского залива, забравшихся чересчур далеко на запад и убитых индейцами-мохоками. Возведенная в конце XVIII века, тюрьма приходила в упадок (стены постепенно разрушались, обнажая ржавые железные прутья), однако по-прежнему сохраняла уродливое величие, присущее средневековым крепостям, а ее огромная столовая с колоннами, арками и тяжелыми коваными решетками на окнах до боли напоминала несчастному Жан-Пьеру о вкусах его деда. Забавно, но в этом ужасающем месте царил дух религиозности.
Кажется, Жан-Пьер заранее знал, что обжалования по его делу, безупречно составленные и направленные в Верховный суд штата, обречены, потому что почти сразу погрузился в апатию и воспринимал окружающую обстановку со свойственной Бельфлёрам отстраненностью, приводившей в бешенство не только его сокамерников, но и некоторых охранников. Его первая камера была площадью пять на восемь футов, сортир представлял собой ничем не прикрытую дыру в полу, еда была отвратная (и неразличима на вкус), одежду ему выдали нестиранную и на несколько размеров больше его изящной фигуры, грязный матрас служил обиталищем клопов, а единственное выделенное ему одеяло одеревенело от грязи и засохшей крови; повсюду шныряли тараканы и бегали крысы не меньше фута в длину, большинство других заключенных, судя по всему, страдали от болезней, физических или душевных — они неподвижно сидели на койках или на полу или шатались словно зомби; пять или шесть лет назад здесь подняли мятеж, в котором было убито семеро охранников, и с тех пор они отличались особой жестокостью. Но Жан-Пьера ничто не интересовало.