— До встречи! — крикнула Брунгильда своим красивым, низким и сильным, как гул моря, голосом. А растерянный Хродвальд так и не нашелся с ответом, пока не отъехал слишком уж далеко. Надо было хоть рукой помахать, ну что за остолоп! Злость на себя вернула Хродвальда в настоящее.
Они дошли до самой высокой точки тропы, тут она огибала поросшую кривыми деревьями скалу, и начинала спуск к долине, в которой уже виднелся огонек стадира. Словно маня усталого путника, недалеко от тропы, лежал на вид удобный плоский камень. Укрытый ветвями и камнями от ветра, он даже на вид выглядел удобным.
— О, я вспомнил! Я же должен этому подонку Одду Пастуху тюк шерсти. Смотрите по сторонам парни, найдете монету или украшенье, скажите мне. Я узе знаю кому его отдать! — Хродвальд хохотнул вместе со всеми. Нарви хохмил с того момента, как Алкина предупредила их об опасности. Хродвальд с удивлением вспомнил, что в драккаре Нарви почти не говорил. Не иначе как лучник прячет за смехом страх. Ярл это запомнил.
И все же Хродвальд нервно оглядел траву в поисках манящих монет, и веток, на которых висят бесхозные ожерелья. Хродвальд помнил истории про такие нежданные находки, рассказываемые за рукоделием у очага, долгими зимними вечерами. Наивный счастливчик хватал находку и нес домой, и следующей же ночью приходил драуг, скребя когтями по стенам, ища дверь. Драуги видят мир иначе, и можно обмануть их, если знать как. Вот об этом, а не для для страха, и травили эти байки старые женщины, уча молодежь как не дать воплощенной смерти утащить себя во тьму.
— Там! — вскрикнула Алкина, показывая на тот самый плоский камень. Иногда ярл вспоминал тот случай, и всегда приходил к мысли, что если бы не она, они бы просто прошли мимо. Но на этот крик, как на предупреждение об опасности, они остановились, и присмотрелись к камнб повнимательнее.
То что в первый момент казалось лишь глубокой тенью, от скал и веток, под пристальным, внимательном взглядом, оказалось словно бы жирной, черной грязью. Поняв что его видят, драуг перестал таиться. На поверхности темной лужи показалось тельце младенца. Перевернутый вниз лицом, он плакал. Не плакал даже, а кричал, жалобно и отчаянно, как попавший в силки заяц.
— Как же он плачет, у него же лицо в воде? — удивился Клепп. Хродвальд удивился Клеппу. Как здоровяк может думать о… Вообще может думать, когда тут такое.
Словно услышав Клеппа, младенец вынырнул, и посмотрел прямо на Хродвальда. Злобная, страшная морда. Черные, с белесой поволокой, мертвые глаза. Сердце Хродвальда упало в пятки. Все таки утбурд. Самый страшный из драугов. Утбурд разинул пасть, оказавшуюся слишком большой, для маленькой головки, и как шерстью заросшую длинными и острыми, как иголки зубами, и зарыдал еще громче. И пополз к людям, быстро перебирая ручками. И хоть говорили что от крика утбурда люди застывают не в силах шевельнуться, Хродвальд смог преодолеть оцепенение. Возможно, дело в железном шлеме и кольчуге. Хродвальд оглянулся на застывших вокруг него людей, и хрипло крикнул им:
— Бегите, глупцы!
Больше не обращая внимания ни на что, он отбросил от себя все мысли, и обратил взгляд на утбурда. Драуга можно убить, отрубив ему голову. Утбурда надо было рассечь на части, и сжечь. Это не давало полной уверенности, но точно калечило и ослабляло чудовище, и вследующий раз совладать с ним будет легче. Хродвальд встал поудобнее, подпуская противника, и оценивая его скорость, как сделал бы это с незнакомым воином на хольмганге. Это оказалось ошибкой. Тут был не хольмганг, и враге ярла не был человеком. Утбурд, увидел что жертва изготовилась к бою, и не переставая душераздирающе рыдать, отпрыгнул обратно к камню, и стал быстро увеличиваться в размерах. Хродвальд и двух раз не успел вдохнуть, как драуг вобрал в себя тьму. Похожие на корни жгуты тьмы, струились и втягивались в утбурта, словно корни вытаскивая из земли куски полуразложившихся тел и просто кости. Черная с серыми бляжками кожа, как у долго лежавшего трупа, расступалась вбирая их в себя, как темная вода вбирает упавшее в неё. Утбурд вырос до размеров лошади, морда его вытянулась, заострилась по волчьи, обросла глазами, утратив всякое напоминание о человеческом.