На четвертый день Милий поведал, что лавки Жирных теперь обходят стороной даже жители Раудборга. По городу ходили слухи о страшной каре, которую обрушит на них пришлый воевода. Соседи наполняли бочки водой и держали их поближе к той стороне, где жили Жирные.
На шестой Жирные сдались и пришли ко мне. Точнее, самый старший из Жирных — старик с даром чуять ложь. Он сильно изменился за этот год: ушла надменность, и взгляд из сытого-довольного стал просительным. Так-то лучше! Я до сих пор не мог забыть, как он говорил, сколько заплатит за мой товар, и что я не смогу созвать вече, потому письменами Хотевита с записанным долгом хоть задницу подтирай. А еще именно этот старик послал тех воинов, из-за которых сорвался Альрик.
И вся моя выдержка полетела в Бездну!
Пятьдесят марок? Долг? Да плевать! Жирные не откупятся одним лишь серебром.
Старик пошатнулся от испускаемой мной рунной силы.
— Почтенный Кай Эрлингссон! — прохрипел Жирный. — Я безмерно счастлив, что ты вернулся в Велигород, ведь теперь мой род сможет вернуть долг.
Он судорожно вдохнул, постучал по своей груди и продолжил:
— С прошлой весны это тяготило мою душу и не давало жить спокойно.
Вот же лживая сука! В тот раз он говорил со мной через толмача, а сейчас вспомнил нордскую речь.
— К моему великому огорчению, описи переданных нам товаров не сохранилось, потому долг я рассчитал неточно.
Если бы письмена лежали передо мной, я бы швырнул их старику в лицо, но для пущей важности я заранее передал их Милию. По моему знаку бывший раб положил перед Жирным два договора: первый был написан Хотевитом еще в Раудборге, а второй составлен законником в Гульборге.
Пятьдесят две марки золотом! Вот сколько стоит «честное» слово и доброе имя Жирных.
Старик быстро просмотрел оба договора, даже фагрские письмена ему не стали помехой, закашлялся и лишь потом сказал:
— Мой внук не разбирается в ценах, к тому же в Годрланде тот же товар зачастую стоит дороже, чем здесь…
— Ты со мной торговаться вздумал? — прошипел я. — Хватит!
— Прошу простить, я не посмел бы…
Но было уже поздно!
— Вепрь! Забери все, что он принес, и посчитай.
Ульверы быстро обыскали и купца, и его людей, открыли принесенный сундук, взвесили серебро и золото, что там лежали.
— Марок тридцать будет, если пересчитать на золото.
— Тридцать, — медленно сказал я, глядя на старика. — Тридцать…
Рывком я очутился возле Жирного, с трудом удерживаясь от того, чтоб не сломать ему шею, схватил его за шиворот и поволок прямиком к его дому. Все старые ульверы, что были в хирде прошлой весной, да и многие новые последовали за нами.
На улицах народ ахал, завидев, как мальчишка-норд безо всякого почтения тащит почтенного купца волоком. Перед нами расступались, даже разбегались, но когда я подошел к дому Жирных, там уже собралась толпа живичей.
— Обыскать! Забрать всё ценное! — сказал я негромко.
И со злобной радостью смотрел, как мои волки врываются со всех входов, слушал, как визжат перепуганные бабы, как плачут встревоженные дети. Вскоре хирдманы начали спускаться, швырять во двор мешки, набитые добром, и снова уходить внутрь. Потом они перешли на сундуки и короба, а под конец потащили уже всё подряд, вплоть до шкур и недотканных полотен.
— Смотри, старик! — тряхнул я Жирного. — Вот цена твоей жадности!
Кто-то попытался остановить волков, но, отхватив по морде, быстро заткнулся.
— Если бы за тобой был лишь долг серебром, на этом бы я и закончил. Но ведь есть еще и долг крови!
Старик задыхался, глядя на разоряемый дом, всё чаще стучал себе по груди, словно хотел проломить ребра.
— Вепрь! Выведи всех баб и безрунных! Остальных не выпускать.
Я знал Вепря и знал, что он выволочет даже тех, кто с перепугу будет цепляться за столы и лавки. Он хотел отомстить за Альрика, но не ценой крови невинных.
Когда орущие и вопящие бабы были выведены из дома, почти все с дитями на руках, без разбору, кто рабы, а кто из рода Жирных, я отдал последний приказ:
— Сжечь!
Ульверы подперли двери, обложили стены мешками с соломой, что осталась с прошлого лета. Вепрь сам высек огонь, зажег пук соломы и поднес к дому. Поначалу огонь робко пробовал на вкус предложенное блюдо, а как распробовал, так вмиг разгорелся и охватил жадными языками весь терем по кругу.