Впрочем, я был всего лишь мальчишкой, а этот живич прожил больше трех десятков зим. Он уже не ищет славы и не мечтает стать сильнее. Тогда зачем он мне?
— Скажи, Суморок, получил ли ты сегодня полмарки серебра?
— Да, — неуверенно кивнул живич.
— Хорошо! Ты пришел в хирд по доброй воле и не клялся в верности, потому не стану держать тебя силой. Иди!
— Идти? Куда идти?
— Куда хочешь. Ты вольный человек. Хочешь — иди направо, хочешь — налево. Больше ты не мой хирдман, а я не твой хёвдинг. Если кто еще хочет уйти, пусть тоже уходит!
Я обвел взглядом хирдманов. Ни львята, ни даже псы что-то не торопились подняться.
— Но я не хочу уходить! — воскликнул Суморок. — Всего лишь хотел…
— Хотел указать своему хёвдингу, куда вести хирд? — снова подал голос Херлиф. — С каких пор хускарлы указывают хельтам? И одной зимы не пробыл в хирде, а уже возомнил себя самым умным?
Простодушный отложил миску, подошел к живичу:
— Думаешь, никто не понял, что ты затеял? — почти ласково сказал Херлиф. — Знал же, что хёвдинг тебя не послушает. Потому и удумал говорить с ним прилюдно, чтобы другие хирдманы тоже сказали свое слово, — и взревел: — Ты что, песий сын, решил, что тут Раудборг? У нас вече нет!
Жаль, что Хальфсен не сумел повторить слова Простодушного так же, а просто пересказал.
— Я… я поступил глупо, — выдавил живич. — Разреши остаться в хирде!
— Нет, — спокойно ответил я. — Пошел вон!
— Тогда… тогда я требую свою долю. От всей добычи, что хирд получил в Альфарики.
Агний сидел, не подымая головы, поди, раздумывал, какой палец на руке у него лишний. Простодушный оглянулся на меня, как бы спрашивая: сразу прибить наглеца или чуток погодить.
— Какую твою долю? — спросил я. — Тебе уже всё отдали.
— Смоленец! Все знают, что княгиня дала четыре марки золотом за коняков.
— А ты их бил? Или всю битву просидел за стенами города!
Живич скрипнул зубами, уже понимая, что не получит ничего.
— Тогда Велигород! Хирд там взял много серебра!
— Это была вира! Вира за украденный товар, вира за убитых нордов. И самая большая вира — за смерть Альрика.
— Но я сражался! Дважды! На площади и потом ночью, у ворот!
— И скольких ты убил? Где твои руны? Но даже если и так, сколько стоит год службы хускарла? Агний, ты лучше знаешь, какова плата в Альфарики.
Встревоженный живич вскочил на ноги, даже не дослушав пересказа Хальфсена, едва распознал свое имя.
— От трети до половины марки серебра.
— Слыхал, что говорит твой старший? За год — половину марки. Всего за два боя ты получил годовую плату. Так чего ты еще хочешь?
Хвала Скириру, Суморок не стал задавать глупых вопросов, вроде «куда мне идти?», «как добраться до дома, ведь мы на острове?», а быстро собрал свой скарб в мешок и пошел к поселку. Может, попросится под руку Стюрбьёрна? Хотя тот вряд ли его возьмет. Ну да ничего — пойдет на службу к какому-нибудь купцу.
— Передай на корабли, чтоб его не пускали на борт, — тихо сказал я Милию.
Тот кивнул и отошел от меня.
Простодушный сходил за миской и пересел поближе.
— Зря прогнал, — едва ли не уткнувшись лицом в похлебку, пробормотал он. — Теперь все на острове узнают, сколько у нас серебра и каков твой дар.
— Половина Раудборга знает про нашу добычу, а значит, скоро услышат все. К тому же на Триггее нет никого сильнее нас. Разве что Стюрбьёрн, но он не затеет со мной вражду из-за серебра.
— Ой ли? Я Стюрбьёрна сам не видел, но ради такого богатства любой ярл бы наплевал на честь и обычаи. Даже на конунга.
— Ты говорил с Гуннвидом, его сыном. Отец точно такой же.
Херлиф задумчиво покрутил ложку меж пальцев:
— Да, такой и впрямь не будет грабить. Но ярлы Северных островов вряд ли столь совестливы. Твоему отцу не хватит сил, чтобы отбиться.
— Хватит, — оборвал я друга. — Я прогнал живича и менять решение не стану.
— Тогда лучше отплыть завтра.
С этим я спорить не стал.
После двух кружек пива и недолгих раздумий мне пришло в голову, что стоит всё же поговорить с хирдманами. Для этого попросил Хальфсена пересказывать мои слова дважды: на живичском и фагрском языках.
Я встал и легонько потянулся к дару, связав воедино всех хирдманов. Солнце давно скрылось из виду, и небо понемногу наливалось чернотой, обнажая блестящую россыпь звезд. А наши затухающие костры перемигивались с ними алыми угольками. Лиц уже было не разобрать, виднелись лишь очертания людей. Впрочем, я и так чувствовал каждого.
— Я Кай, сын Эрлинга, лендермана Сторбаша, и Дагней, его жены. На первую руну отец дал мне не козу и не собаку, а раба. Никто в Сторбаше больше не предложил столь щедрый дар богам. Но боги не услышали меня и не послали благодать. Я один остался безрунным. Меня били. Били много и нещадно.