— Как смеешь! — взревел Дельфин, подскочил было, но тут же тяжко упал обратно на лавку.
На краткий миг он даже полыхнул сторхельтовой силой, вдавливая меня в стену. Но я обрадовался. Глядишь, и очухается!
— Как смеешь ты! Славный Флиппи жрет, как свинья, и живет, как свинья! — воскликнул я.
Но он снова опустил голову и померк. Теперь я ясно видел культю на месте ноги и болтающуюся штанину.
Нет, так не годится. Так не пойдет! Я не соглашусь сдаться на этот раз.
— Хальфсен! — крикнул я.
Толмач влетел в дом и замельтешил:
— Эти мужи не из хирда Флиппи, так, пьянчуги-прилипалы. Он уж месяц такой! Хирдманы его и так и сяк пытались вернуть в разум, но на прошлой седмице плюнули и ушли с конунговой дружиной. Остался заплечный, он-то и уговорил хирдманов пойти сражаться. Обычно он всегда рядом, но второй день его не видать.
— А чего корабли не взяли?
— Пьянчугам-то откуда знать? — пожал он плечами. — Это надо у заплечного спрашивать.
— Подсоби-ка мне!
Я поднырнул под руку Флиппи и поднял того на ноги. Или на ногу. Хальфсен подхватил с другой стороны, и мы поволокли сторхельта наружу. Поначалу он хотел шагать сам, но дважды сбивался и обрушивался на нас всей своей немалой тяжестью. Дельфин хоть и был худ, но весил преизрядно, будто его кости и мясо отлиты из железа.
Мы успели пройти всего несколько дворов, как Флиппи вдруг очухался и взревел:
— Куда вы меня тащите?
И шарахнул сторхельтовой силой вновь. Я-то устоял, а вот Хальфсену пришлось потяжелее, он споткнулся и рухнул на колени, вслед за ним повалился и Флиппи. Вот же! Я хотел прежде дотащить его до нашего дома, отмыть в бане, выгнать из его тела Бездново пойло, а уж потом разговоры разговаривать. Всё-таки это Флиппи, а не чих собачий! Но сейчас я видел перед собой лишь кучу твариного дерьма.
Потому я пробудил свой дар, нащупал огонек Дельфина и разом втянул его в стаю. Буаха! Я осел на землю под тяжестью всей его невообразимой силы, будто взвалил на плечи целый драккар со всеми гребцами и грузом. Но почти сразу стало легче! Очень легко! Обострился и слух, и нюх. И флипповский огонь вдруг встрепенулся, заблестел яркими искрами. А еще вдруг на меня накатило желание пощупать какую-нибудь бабу. Накатило и тут же испуганно схлынуло.
Трудюр! Сукин сын! Знает, что я редко пробуждаю стаю безо всякого повода, особенно в городах и на ночевках! Наверное, хотел по-тихому погулять с бабенкой, но тут ощутил мой дар и струхнул. Вот уж я ему устрою! Привяжу к столбу за его торчило и забуду на седмицу!
— Что это? Кто ты?
Всё еще злясь из-за проступка шурина, я не сразу понял, что это сказал Флиппи.
Глава 5
— Что это? Кто ты?
Голос Флиппи прозвучал так ясно и четко, будто не он только что еле шел и бредил. Сам Дельфин сидел на пыльной дороге, едва разминувшись с кучей коровьего навоза, грязные лохмы свисали, точно мокрая пакля, но взгляд был прям хёвдингский. Меня аж пробрало. Ну, почти.
— А ты кто таков? — резко спросил я.
— Флиппи Дельфин, трехсудовый хёвдинг.
— Вона чего! А я думал, калека подзаборный.
Его взгляд упал на обрубок ноги, на мгновение помутнел, но тут же прояснился.
— Та тварь… просто орех в твердой скорлупе, — еле слышно проговорил он. — Откуда взялась та плеть? Никто не знал, какова она.
— Ее убили. Благодаря тебе. Теперь фьорд чист.
— Так кто ты? Откуда взялся? И почему я… — Флиппи замялся, не зная, как выразить свои ощущения, — почему мы… Почему я слышу многих?
— Я Кай Лютый, сын Эрлинга, лендермана Сторбаша. Несколько зим назад ты убил хуорку в землях моего отца в обмен на твариное сердце.
Оперевшись на мое плечо, Флиппи поднялся, снова глянул вниз и скривился.
— Хёвдинг без ноги. Сторхельт, что не может даже ходить. Как ходить по морю? Я не устою даже при небольшой качке.
— А плавать? Плавать сможешь? Каков твой дар? Я знаю только, что он от Нарла, не более.
Он ожег меня гневным взглядом. Не все воины любили рассказывать о своих дарах, особенно если те были чуть заковыристей, чем простая сила или увёртливость.
— Ты спрашивал, почему слышишь многих, — сказал я. — Это мой дар. Ты слышишь моих хирдманов. Если сейчас отпущу, не станешь ли ты снова полубезумным пьяным калекой, который только и может, что рыдать над своей никчемной ногой?
Флиппи призадумался:
— Пока не отпускай. И давай-ка отойдем. Не хочу стоять посреди дворов.
Хальфсен снова подпер сторхельта с другого бока, и мы медленно поковыляли дальше. Только с каждым шагом я ощущал, как на меня наваливается тоска, жалость к себе и желание напиться. Эдак из-за Флиппи у меня весь хирд сопьется. Так не пойдет.