Патрик проигнорировал этот довод и попробовал зайти с другой стороны.
Йост был для него идеалом, живым наглядным воплощением того, к чему он сам так рьяно стремился. Не удивительно, что его подсознание таким причудливым образом решило с этой проекцией… слиться. Извращённые игры бессознательного, щедро сдобренные бухлом и травой и усиленные банальным недотрахом, — вот что это такое. Плюс гипнотический эффект пресловутого «последнего слова», которое лучше всего запоминается в любом разговоре: «Тебе понравится, я тебе это гарантирую», брошенное вдогонку Йостом. Ничего более.
Всё, решено. Больше никакой дури. И поскорее обзавестись бабой.
И только разобравшись с фрейдистскими мотивами, он наконец вспомнил, что у него имеется гораздо более серьёзная и реальная проблема, чем извращённые игры разнузданного подсознания.
Получивший строгое католическое воспитание, Патрик был довольно набожным, как для сегодняшнего времени и человека его склада ума. Воздержание от секса до брака, проповедуемое родителями-пуританами, было, конечно, перебором, но вот то, что предлагал ему шеф, — это однозначно… Патрик запнулся. Понятие «грех» его прогрессивный ум признавать отказывался. Но само явление, увы, существовало, и его надобно было как-то обозначить. Услужливый мозг тут же подбросил более приемлемый вариант, не ущемляющий его интеллектуального достоинства: никакой это не грех, это… извращение. И вообще, при чём здесь грех? То, что предлагает ему Йост, просто-напросто претит его честолюбивой натуре: Патрик очень гордился своим умом и деловыми способностями. Он вполне в состоянии достичь вершины сам. Делать карьеру через постель равнозначно признанию того, что ты не способен сделать её с помощью ума и профессионализма. Вот, именно! Он боится этого, а вовсе не… греха, страхом перед которым было пропитано всё его детство.
Размышляя в таком ключе, Патрик по дороге на работу и сам не заметил, как свернул в церковь Св. Бонифация.
Было раннее утро. Торжественная тишина и полумрак пустого храма сильно подействовали на него. Заиграл орган, и стройная философско-логическая концепция, выстроенная им по пути, рухнула. А вместе с нею рухнул на колени и Патрик, принявшись неистово молиться, как не молился до этого ни разу в жизни.
Полчаса спустя он вышел из церкви душевно умиротворённым и в непоколебимой внутренней уверенности, что всё будет хорошо.
Но чем ближе он подходил к зданию штаб-квартиры Корпорации, тем больше его вера ослабевала.
На свой этаж он поднимался уже, как великомученик на эшафот. Директор, несмотря на раннее время и тайные надежды Патрика, уже был на месте — дверь в его приёмную была открыта настежь. Пройти незамеченным вряд ли удастся. Так и не решив, как к нему обратиться — по имени или официально, Патрик изобразил на лице некое подобие улыбки и как можно небрежнее бросил на ходу нейтральное «Доброе утро!». В ответ раздался негромкий властный оклик: «Патрик!» Патрик застыл на месте.
Директор подошёл не спеша. Его свежее бесстрастное лицо ничего не выражало, но в воздухе отчётливо пахнуло опасностью. Патрик замер и перестал дышать, когда Дэвид грубо схватил его сухими горячими пальцами за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза, и вместо приветствия спросил:
— Ну что, милый, ты подумал?
— Нет, — выдохнул он и против воли сглотнул. Кадык упёрся в пальцы Йоста.
— Плохо, милый. У тебя для этого было достаточно времени. Тебе нужно научиться быстро принимать правильные решения, если хочешь выжить и удержаться в этом бизнесе.
— Вы не так поняли, господин Йост. Я подумал. Это был мой ответ.
Из-под манжеты директорской рубашки матово блеснули холодные немигающие глазки-рубины платиновой змейки. Йост отпустил его подбородок, больно дёрнув напоследок в сторону, и быстрым шагом вернулся к себе.
Патрик поплёлся в свой кабинет, попутно раздумывая, собирать вещи сейчас или сначала дождаться звонка из отдела кадров. Звонок не заставил себя долго ждать — в десять его вызвали к президенту.
— У меня только что был Дэвид, — вместо приветствия сказал Хоффманн. — Таким взбешённым я его в жизни не видел. Он накатал на тебя убийственную характеристику с требованием немедленного увольнения ввиду полного несоответствия занимаемой должности.
Патрик молчал.
— Я так понимаю, у тебя с ним возникли разногласия по причине, о которой ты предпочёл бы… не говорить?
От неожиданности Патрик прикрыл глаза. Хоффманн знает. Хоффманн всё понял.
Ему вдруг подумалось, что лучше бы Хоффманн поверил Йосту, чем узнал правду. Патрик почувствовал, как к его щекам стремительно приливает кровь. Он быстро кивнул и опустил глаза, избегая проницательного взгляда старика.
— Я так и думал, — сказал тот. — Вот что, Пат, не бери в голову. Ты слишком ценный сотрудник, чтобы потерять тебя из-за… расхождения в характерах с шефом. С этого дня ты будешь работать непосредственно со мной. Я назначаю тебя на должность своего личного ассистента.
— Господин Хоффманн, я не уверен, что…
— Не спеши отказываться — это единственное место, где ты будешь для него недосягаем. И имей в виду: принимая твою сторону, я тем самым иду против своей правой руки, что, вообще-то, не есть коллегиально. Надеюсь, оно того стоит и мне не придётся раскаиваться в своём решении.
— Спасибо, господин Хоффманн, — пробормотал вконец опешивший Патрик. — Клянусь, вы не пожалеете.
***
С возрастом Петер Хоффманн всё больше убеждался, что жизнь прожита зря.
На первый взгляд, ему не в чем было себя упрекнуть: им удалось сполна осуществить безумную мечту Кейма — никогда ещё Германия не знала такого расцвета и благосостояния. Но…
Во-первых, это была мечта Кейма. Это Кейм прожил интересную, насыщенную, полную, свою жизнь. А он все свои лучшие годы потратил на воплощение чужих замыслов, хотя больше всего на свете хотел заниматься музыкой и сочинять песни.
А во-вторых, не всё было хорошо в Кеймовом королевстве. На первом этапе планировалось создать финансово-экономическую базу для будущего совершенного мира, что им с блеском удалось. Следующим шагом должна была стать радикальная законодательная реформа, призванная упразднить институт наследственности. Это было возможно, с точки зрения Кристиана, только одним способом — чтобы к власти пришли геи. У них, по вполне понятным причинам, не будет семьи и, прежде всего, детей, а значит, не будет и соблазна копить деньги для потомков. В итоге, предпочтение во всех сферах отдавалось юношам, увлекавшимся, подобно Кейму, философией древних греков. Германию, с лёгкой подачи комика Оливера Похера, стали называть Gaymany, а то и более откровенно — Gaymania.
И было кое-что ещё, волновавшее Петера не меньше: Кристиан действительно ценил в людях только интеллект и характер. Когда Кейм начал активно продвигать на роль его преемника Йоста, Хоффманн поначалу пытался обратить внимание Кристиана на моральные качества его протеже, но тот лишь отмахнулся: «Петер, не оценивай людей по меркам плебса. Гения без порока не бывает. Закон равновесия: если в одном месте прибавится, в другом — убавится. Если человек даёт миру больше, чем другие, мир и прощать ему должен больше, чем остальным».
Но больше всего на склоне лет Хоффманн сожалел о том, что так и не создал семью или хотя бы не обзавёлся ребёнком. Поддерживая заданный Кеймом стандарт, он так и не смог найти в себе мужество быть собой. Стыдясь своей тяги к примитивным бюргерским удовольствиям, он для виду содержал смазливых мальчиков, с которыми появлялся на модных тусовках, а тайком бегал в простецкие пивнушки и к женщинам.