…Дэвид появился в их доме, когда Биллу исполнилось тринадцать, хотя по-настоящему они подружились лишь год спустя. Всё началось с юбилея отца.
То, что этот, по сути, чужой человек принял его сторону, выступив тем самым против своего друга, потрясло Билла до глубины души. Но ещё больше впечатлила его реакция отца — Дэвид был первым человеком, приказу которого тот безропотно повиновался.
За праздничным столом Биллу общаться было не с кем. Гости посюсюкали над ним на набившую уже оскомину тему — «Вырос-то как!» и «Как дела в школе?» — и вернулись к своим взрослым разговорам. Билл скучал, потягивал колу и наблюдал.
Над шутками Дэвида смеялись особенно старательно, к его словам прислушивались особенно внимательно, и даже официанты обслуживали его с особым почтением. Но самые интересные метаморфозы происходили с отцом: он заглядывал ему в рот, заискивал перед ним; он боялся этого человека, которого называл своим другом. Так Билл понял, что на его всевластного отца тоже есть управа.
Он безошибочно почувствовал исходящую от этого человека внутреннюю силу, как способны её прочувствовать лишь звери и дети, не растерявшие ещё своих первичных инстинктов. И одновременно с этим, тоже пока только на уровне инстинкта, Билл осознал и свою собственную необъяснимую власть над этим человеком, как её ощущают все по-настоящему красивые люди: этот могущественный мужчина, перед которым трепетали все вокруг, вёл себя с ним совершенно иначе, чем с другими. В чём конкретно состояло это отличие, Билл и сам не смог бы сказать. Главное, Дэвид единственный из всех присутствующих был на его стороне.
На лицах остальных гостей читались плохо скрываемое возмущение, шок и насмешка, отец полыхал яростью, а взгляд матери обжигал ненавистью, и только этот необычный во всех отношениях мужчина смотрел на него с нескрываемым восхищением. И не только смотрел, но и выражал свой восторг — за этот вечер Билл получил от него больше комплиментов, чем за всю свою предыдущую жизнь.
…Том, его старший на десять лет сводный брат — сын отца от первого брака, получив диплом юриста, сделал дрэды и отправился в Юго-Восточную Азию — смотреть мир и решать, чем заниматься дальше.
«Пап, ты хотел, чтобы я получил приличное образование. Твоё желание я исполнил. Теперь я буду жить так, как хочу сам».
Дома был страшный скандал — отец уже подыскал ему место в известной адвокатской конторе «Рот, Бенцнер и партнёры». После выходки Тома Биллу совсем житья не стало — отец, считавший, что он что-то упустил в воспитании старшего сына, с утроенным рвением принялся за младшего.
Надежда забрезжила, когда брат после года странствий вернулся в Гамбург. Билл обрадовался, что отец наконец оставит его в покое. Но Том преподнёс очередной сюрприз.
«Я понял, чем хочу заниматься, — сказал он. — Моё призвание — музыка. Я вернулся, чтобы создать свою рок-группу».
Может, в другой раз всё бы ещё и обошлось, но в тот день у них присутствовал Дэвид. Биллу врезалось в память его снисходительно-насмешливое: «Йорки, я же говорил тебе, что это бесполезно. Пустое семя».
«Что ж, живи как хочешь. Ты мне больше не сын. От меня ты не получишь ни цента, и когда я умру, на похороны можешь не приходить».
«А насчёт обещанной отцом разборки не переживай. Я с ним поговорю. Скандала не будет».
Скандала действительно не было. Всего несколько скупых слов, обронённых одним и тем же человеком в схожих ситуациях, а какой разительный эффект! Именно тогда у Билла впервые возникла мысль: этого человека надо держаться — если кто и способен поддержать и защитить его, то только он.
Сами обстоятельства способствовали этому — вскоре после празднования юбилея отца Дэвид переехал к ним. Чем конкретно он занимался и почему чувствовал себя у них как дома, Билл не знал — Дэвид не любил распространяться о себе и отделывался общими фразами.
Впрочем, Билла это не особо заботило. Гораздо важнее для него было другое. У Дэвида, в отличие от вечно занятых родителей, для него всегда находилось время. Он живо интересовался его делами, обращался с ним как с взрослым и обладал уникальной способностью, никогда специально не спрашивая, дарить именно то, чего ему больше всего хотелось. Но главное — Дэвид всегда и во всём был его союзником: его можно было без труда уболтать на то, на что отец в жизни не дал бы своего согласия.
Дэвид был вдвое старше, но понимал его, как никто другой.
Отец с матерью постоянно его ругали, иногда по делу, а чаще — без, учителя делали замечания, одноклассники дразнили, Том, хоть и незлобиво, но постоянно подшучивал над «мелким», и только Дэвид называл его «мой хороший». Билл и сам не смог бы сказать, какое из этих двух слов ему нравилось больше. Было в равной степени приятно, что хоть для кого-то он хороший и что Дэвиду, которого он боготворил, он не чужой.
А ещё… Отец к нежностям склонности не питал, мать его попросту не любила — дети всегда знают, любят их или нет. Родители к нему никогда не прикасались. А Дэвид на ласку не скупился. Он неизменно целовал его на ночь, ласково ерошил или поправлял волосы, гладил по голове и обнимал. Но самые сладкие минуты наступали, когда они оставались наедине: ранними вечерами, когда отца ещё не было с работы, а матери уже не было дома, они с Дэвидом, прихватив колы и вкусностей, усаживались на кровати в комнате Билла и смотрели какой-нибудь фильм. Дэвид, обняв его за плечи, прижимал к себе, крепко-крепко, и рассеянно, не отрываясь от экрана, поглаживал. И Билл затаивал дыхание, боясь спугнуть своё счастье, и полностью растворялся в этих ощущениях.
Вскоре у Дэвида учащалось дыхание, он шумно выдыхал и, бросив на ходу: «Сейчас вернусь», уходил к себе. Возвращался он минут через десять, улыбался ему и говорил:
— Спасибо, мой хороший.
— За что? — удивлялся он.
— Просто за то, что ты есть, — отвечал Дэвид и чмокал его в нос или в макушку.
В общем, Дэвид и вправду был очень классный.
Во время одного из таких киносеансов Билл поймал себя на странном ощущении внизу живота. Ощущение было совершенно новым и даже немного пугающим, но оттого не менее сладким. Ему вдруг нестерпимо захотелось, чтобы Дэвид погладил его там. От стыда Билла бросило в жар. Однако все попытки изгнать из мыслей эту неправильную, невесть откуда взявшуюся фантазию распаляли в нём ещё большее желание запретного. И когда Дэвид, как обычно, вышел, он не вытерпел и тоже отправился в ванную и, зажмурив от страха и неловкости глаза, принялся ласкать себя сам. Это было так сладко и восхитительно и не похоже ни на что, пережитое им доселе, — он наконец испытал то, о чём так любили трепаться в школе пацаны.
С тех пор Билл прибегал к этому чудесному и одновременно такому простому и доступному удовольствию по несколько раз на дню. Но больше всего, конечно, хотелось после просмотра кино с Дэвидом. Что делать с этим, он не знал, но отказаться от этого было выше его сил.
***
Патрик привычным движением толкнул дверь и внимательным взглядом окинул помещение бара — сегодня, вопреки обыкновению, он был забит до отказа. Патрик мысленно чертыхнулся и уже было повернул к выходу, как его окликнул бармен. Проследив за направлением его руки, он заметил в полумраке зала, в углу между окном и барной стойкой, крохотный свободный столик на двоих.
Патрик кивком поблагодарил бармена и, бросив на ходу: «Как обычно», прошёл в глубину зала.