— А теперь у тебя выбор, значит, есть? — Изящная, унизанная дизайнерским серебром рука потянулась за сигаретой — новоиспечённый директор по контроллингу понимал, что вступил на скользкую, если не сказать — запретную территорию. — И от того, от кого всё зависит, теперь зависит не всё?
— Именно.
«Дело дрянь. Если он задумал отправить Кейма „на пенсию“, добром это не кончится. Чёрт, а ведь ничто не предвещало». Мысли в голове Флориана лихорадочно заметались — в случае войны придётся выбирать, чью сторону принять, а этот выбор ему не под силу: Дэвид был лучшим другом, Кристиан — «крёстным отцом».
— Дэвид, послушай… Я бы не хотел, чтобы из-за меня, тем более, из-за такого пустяка, у тебя с первых дней в новой должности возникли проблемы с Кристианом.
— Проблем не будет. А Кристиану, как и тебе, впрочем, тоже, придётся понять и принять, что я не преемник Хоффманна.
— Нас ждёт переворот?
— Нет, вас ждёт президент со своей головой на плечах, а не марионетка собственного советника.
Вальберг молчал, переваривая только что услышанное и примеряя его к собственным перспективам. Милые бранятся — только тешатся, а у тех, кто между, посты летят. А иногда и головы. Его мысли и чувства, видимо, слишком явно проступили на лице, потому что Дэвид поспешил заверить:
— Фло, не пойми превратно — я не собираюсь ссориться с Кристианом и тем более оспаривать его роль и власть. В этом плане ничего не изменится. Он главный человек в Корпорации и… в моей жизни, к советам которого я всегда охотно прислушивался и буду прислушиваться впредь…
Вальберг с облегчением выдохнул.
— …если сочту их разумными, — продолжил Дэвид. — Ты знаешь, у меня редко возникали разногласия с Кеймом. Но не потому, что я прогибался под него, а потому, что Кейм всегда прав.
Йост рассмеялся, и у Вальберга отлегло от сердца.
— А инцидент с Франком — всего лишь досадное исключение. Я тебе тогда говорил и сейчас повторю — я не согласен с позицией Кристиана. Тогда я не хотел накалять обстановку и настраивать его против тебя.
«А теперь, значит, можно».
— А теперь, — в голосе Йоста прорезались привычные жёсткие нотки, и Флориан поёжился, в очередной раз подумав, что тот и вправду умеет читать мысли, — я считаю нужным ясно и недвусмысленно показать, что собираюсь жить своим умом. Так что жду вас в пятницу обоих. Отговорки не принимаются. Можешь считать это моим первым приказом на посту президента.
Вальберг благодарно улыбнулся.
***
— Дэвид, милый. — Когда Кристиан обращался к нему так, Дэвид невольно подбирался, как нашкодивший подросток. — Скажи, вчера, на вечеринке, тебя ничего не смутило?
Празднование шестидесятилетия Кейма удалось на славу, и решать ребусы юбиляра с утра на больную голову совсем не хотелось.
— А должно было?
— Как директора по контроллингу и будущего президента Корпорации — несомненно. — Голос Кристиана, как всегда, глубокий и спокойный, не ввёл Дэвида в заблуждение — внутри тот вибрировал от ярости.
— Ну что ж, значит, ты в кои-то веки ошибся, и теперь у тебя никудышный директор по контроллингу и ещё более никчёмный будущий президент, — рассмеялся Дэвид, шуткой надеясь сгладить возникшее напряжение. Попытка не удалась.
— Вынужден с тобой согласиться.
Дэвид напрягся. Да что случилось-то?! Ведь всё прошло по высшему разряду — он лично занимался организацией праздника. То, что вид у Кристиана был мрачный, от Дэвида не укрылось, но он списал меланхолию друга на невесёлый юбилей: а почему тот, собственно, должен был радоваться? Старость — не радость. Дэвида впервые остро пронзило осознание того, что Кейм стареет. В их разговорах Хоффманн, ровесник Кристиана, неизменно фигурировал под кодовой кличкой «Старик», но Дэвиду даже в мыслях не приходило в голову назвать стариком Кристиана — это было кощунство. Кумиры не стареют.
Кристиан всю жизнь истязал себя спортом и здоровым образом жизни, попутно разогревая кровь молоденькими мальчиками, а на склоне лет подключил ещё и тяжёлую артиллерию в виде ботокса и скальпеля, и внешне легко мог сойти за «мужчину в расцвете сил под сорок». Для Дэвида он до сих пор оставался мерилом красоты и совершенства. Но от себя не убежишь. Внутренне он должен был чувствовать, что закат всё ближе. Безродное сиротство имело один неоспоримый плюс: Дэвид к своим сорока годам никогда ещё не терял близких. Эта печальная и неотвратимая сторона жизни в буквальном смысле была для него тем, что случается с другими. Пока. Он вдруг отчётливо понял, что уход Кристиана вызовет в нём такую же тотальную всепоглощающую боль, как в своё время любовь. И был уверен, что от этой боли, в отличие от любви, он не оправится. От осознания собственного бессилия на Дэвида накатила беспросветная тоска, которую он до конца вечеринки безуспешно пытался залить алкоголем. Всё вдруг потеряло смысл, и он подумал, что хотел бы умереть первым. Прямо сейчас.
— О’кей, вижу, всё намного серьёзнее, и ты действительно не понимаешь. — Кристиан вздохнул и, плеснув себе в стакан минералки, принялся мерить шагами кабинет. — Скажи, сколько лет Вальбергу?
— Тридцать два.
— И это, по-твоему, нормально, что мужчина за тридцать, который, к тому же, твой зам и без пяти минут преемник, всё ещё подставляет задницу? И не просто подставляет, но и считает совершенно естественным даже не скрывать этого?
От облегчения Дэвид даже выматерился мысленно. Он всю ночь не находил себе места, мучаясь от им же самим выдуманных страданий Кейма. А у того, оказывается, было банальное несварение желудка, вызванное «каминг-аутом» Вальберга. Впрочем, пусть лучше так, пусть носится со своими идеями фикс сколько душе угодно. Тогда есть шанс, что у него не останется времени на те глупые унылые мысли, которыми изводил себя вчера Дэвид.
В своей принципиальности Кристиан был непоколебим — Дэвид знал из собственного опыта.
Однажды — Дэвиду как раз исполнилось семнадцать — во время рождественского отдыха на Мальдивах Кристиан пригласил к ним в номер парочку местных стриптизёров и после выносящего мозг выступления велел выбирать. Дэвид растерялся — первая мысль была, что Кейм прикалывается над ним или просто хочет проверить реакцию и убедиться в его верности.
— Никто мне, кроме тебя, не нужен, — рассмеялся он, уверенный, что именно такой ответ от него и ожидался.
— Это само собой, — охотно согласился Кейм. — Но я не об этом. Активный секс тебе тоже не нужен?
От откровенного вопроса в лоб Дэвид опешил. Неужели Кристиан догадался? Не мог не догадаться: они уже год вместе, Кейм знает его как облупленного — с первого дня знакомства разбирался в нём лучше его самого. Глупо было надеяться, что тот ничего не заметит. Но, чёрт побери, замечать-то было нечего! Ведь и вправду ничего не было. Конечно, он об этом думал. И в последнее время всё чаще. Но не больше. Максимум, что он себе позволял, — это проводить затуманенным взглядом какого-нибудь смазливого пацана-ровесника да некоторые фантазии. А то, что сейчас он так откровенно возбудился… А чего Кристиан, собственно, ожидал? Хотел бы он посмотреть на того, кто бы остался к таким райским куколкам равнодушным. Или именно этого Кейм и добивался? От страшной догадки у Дэвида взмокли ладони.
Ему с самого начала их с Кристианом отношений казалось, что они слишком идеальны и что так не бывает. Подсознательно Дэвид постоянно ожидал какого-нибудь подвоха. И вот это случилось. Он просто надоел Кейму, и тот решил спровоцировать его и под надуманным предлогом бросить. Дэвид почувствовал, как на глазах у него закипают слёзы.
Он быстро привык к новой жизни, даже слишком быстро — как будто именно для подобной роскоши он и родился и всё то, что дал ему Кристиан, принадлежало ему по праву. Казалось, что при рождении злой рок лишил его всего этого по ошибке, а теперь, годы спустя, он просто обрёл утерянное вместе с набежавшими за это время процентами. Неужели Кейм просто поиграл им, и всё, что ему дальше светит, тот же детдом? Но отнюдь не это было самым страшным. Хуже всего было то, что он так привязался к Кристиану. Следовало бы назвать вещи своими именами, но Дэвид даже самому себе стеснялся, а может — боялся, признаться, что это нечто большее, чем привязанность. Что он влюбился, до потери пульса и рассудка. Всю ту нерастраченную любовь, копившуюся в нём годами, которая должна была достаться родителям, братьям-сёстрам, бабушкам-дедушкам и десятку прочих близких людей, он щедро, без остатка, выплеснул на первого человека, который принял в нём искреннее участие и дал почувствовать, что он особенный. Кристиан был идеалом, живым олицетворением другого, высшего, мира, к которому он сам так страстно стремился. Дэвид боготворил — и любил — его до исступления. Он был согласен, если придётся, отказаться от внезапно свалившегося на него богатства и даже вернуться в детдом, но он совершенно не был готов лишиться Кристиана. Но сейчас было не время для рефлексии. Кристиан смотрел на него выжидающе — надо было отвечать.