— Каждый из нас чем-то жертвует для общего дела, и в первую очередь он! И только ты почему-то считаешь себя вправе жить так, как тебе заблагорассудится.
— Возможно, это потому, что я не верю, что счастливое будущее могут построить несчастные люди, — тихо сказал Флориан. — Счастье человечества начинается с нас.
— Ты понимаешь, что тем самым ставишь крест на своей карьере? — прошипел Дэвид. Глаза как щёлки, сжатые до белизны губы — сплошная тонкая полоса. — The message is clear. Если ты не перестанешь вести себя, как мальчик с ресепшена, очень скоро там и окажешься!
Тут-то это и случилось.
— У Кристиана претензии к моей работе? — Флориан вскочил на ноги и, опираясь кулаками о стол, навис над Дэвидом, так что тот невольно отпрянул. — Я не справляюсь со своими обязанностями? Появился более подходящий претендент на моё место, и вам нужен предлог, чтобы вышвырнуть меня к чертям собачьим?! Вальберг сделал своё дело, Вальберг может уходить?
Флориан сам испугался подобного взрыва ярости. Страшно стало не от собственной смелости — гораздо больше его испугало то, каким растерянно-испуганным сделался Йост.
— Да уймись ты! — процедил он сквозь зубы. — Никто ни в чём тебя не обвиняет и тем более не пытается убрать. Ты знаешь Кейма — у него иногда бывают заёбы. Не считаться с которыми мы, однако, не можем.
Но Флориана уже было не остановить.
— Не все такие супермены, как вы с Кеймом, готовые быть в топе круглосуточно. Я вкалываю на вашу грёбаную Корпорацию по двенадцать часов в сутки, без выходных и отпусков. И хотя бы ночью у себя дома я хочу — и имею полное право! — расслабиться. И ебал я вашу Корпорацию, если она будет предписывать, с кем и как ебаться мне!
Он сам не поверил, что эти слова слетели с его языка. Семь лет жизни с профессором изящной словесности даром не минули — грязные ругательства и Флориан Вальберг были таким же немыслимым сочетанием, как грязные ботинки и Флориан Вальберг. Но, к его несказанному удивлению, слова эти подействовали магически.
— Фло, послушай. Я просто передал тебе мнение Криса, — примирительно сказал Дэвид и заговорщически понизил голос: — Не обязательно понимать и, тем более, исполнять его буквально. Достаточно просто не мелькать с Франком на людях без особой надобности. А для выхода в свет можно нанять мальчика из эскорта: твой Бригманн мужик не глупый — всё поймёт правильно, а с тебя не убудет.
Флориан предупреждению внял, но с тех пор на всех мероприятиях демонстративно появлялся один.
***
— Что случилось? — спросил Франк, когда Вальберг поздним вечером вернулся домой: за три года всякое бывало, но таким Флориана он видел впервые. Будто умер кто-то.
— Бригманн, отстань, мне надо побыть одному, — огрызнулся тот и захлопнул дверь в свою комнату.
Бесполезно было настаивать — после своего первого и, Франк был уверен, последнего должностного преступления трёхлетней давности Вальберг свято соблюдал принцип конфиденциальности и никогда не обсуждал с ним служебные дела, не имевшие отношения к их совместному проекту. По большому счёту, к корпоративным тайнам Франк и не стремился. Если происходящее в Корпорации его и интересовало, то только потому, что имело отношение к Флориану.
Под утро Флориан неслышно вошёл в зал на первом этаже, где Франк сидел в темноте перед плазмой с выключенным звуком. По измождённому застывшему лицу плясали тени. Вальберг скупо клюнул его в висок и сказал:
— Бригманн, пошли спать.
Франк молча поплёлся за ним в спальню. Уже в постели он всё-таки не выдержал — слишком убитым выглядел Вальберг — и задал донимавший его вопрос:
— Как дела в… семье? Всё нормально?
— Ты моя семья, Франк, другой у меня нет, — пробормотал сквозь сон Флориан, зарываясь носом ему под мышку. — И у нас с тобой точно всё нормально.
В ту ночь Бригманн так и не уснул: за три года совместной жизни Вальберг впервые назвал его не по фамилии.
***
Родной отец не смог смириться с тем, что он гей, а «крёстный» — с тем, что он «неправильный» гей.
Флориан был предан делу Кейма и ему лично всей душой. В Корпорации он нашёл помощь и понимание в самый сложный период жизни. Он считал, что обрёл здесь настоящую семью. И вот, оказывается, всё повторяется: чтобы не потерять её, нужно опять делать выбор и ломать себя. Впрочем, выбор для него был очевиден. Он не боялся потерять работу. Гораздо больше его страшило крушение идеалов, в которые он искренне верил и осуществлению которых отдал треть жизни.
К счастью, поддержка пришла от человека, от которого её можно было ожидать в последнюю очередь: даже в самой смелой фантазии Флориан не мог представить, что Дэвид примет его сторону, выступив тем самым против Кристиана, которому был верен беззаветно.
Кейму не оставалось ничего иного, как смириться с «бунтом на корабле».
Но Флориан видимостью лёгкой победы не обольщался: Кейм никогда не сдаётся.
Сам Кристиан на эту тему с ним ни разу не заговорил.
То ли не видел смысла метать бисер перед свиньями, рассудив, что он и сам должен понимать, что к чему. То ли считал ниже своего достоинства вести воспитательные беседы с заблудшей овцой, полагая это уделом её непосредственного пастыря. То ли, что наиболее вероятно, опасался потерять авторитет, не без оснований подозревая, что «упрямый мальчишка» не изменит своего мнения даже после разговора с ним.
И вот, полгода спустя, когда затяжная холодная война зашла в тупик, Кейм вызвал его к себе.
— Я долго думал, что с тобой делать. — Кристиан прищуренным взглядом смотрел куда-то в даль своего бескрайнего кабинета, будто пребывал в раздумьях даже сейчас. — Мы очень много в тебя вложили, и средств, и надежд. Было бы глупо разбрасываться таким потенциалом из принципа. Но нет ничего опаснее большого потенциала, направленного в неверное русло.
Флориан молчал, понимая, что вызвали его не для философского диспута, а для оглашения окончательного приговора.
— Я решил дать тебе шанс. — Кейм встал, словно желая подчеркнуть серьёзность момента. — Последний. Окажи нам одну услугу — и я на многое закрою глаза.
========== Часть 5. Власть крови. Стилисты. ==========
К приезду гостей готовились месяц. В доме из-за этого было столько суеты и разговоров, что Леон сразу понял: гости будут необычные.
По вечерам родители запирались у себя в спальне и о чём-то приглушённо спорили, а наутро у мамы были опухшие покрасневшие глаза, которые она прятала за солнцезащитными очками.
И вот день «икс» настал.
Отец ещё утром строго-настрого приказал ему сидеть у себя и не высовываться. Это было странно — обычно, когда приезжали гости, родители сами звали его, чтобы похвастаться: как Леон хорошо учится, как чудесно рисует, какое место занял на школьном конкурсе юных талантов. Не то чтобы Леон испытывал такое уж большое удовольствие от этих встреч: он неизменно чувствовал себя на подобных сборищах диковинным зверьком на потеху публике. Гости тут же принимались с ним сюсюкать, задавая из года в год одни и те же набившие оскомину вопросы, ответы на которые никого не интересовали. «Как дела в школе? Кем мечтаешь стать? Какие планы на каникулы?» В общем, тоска смертная. Но на этот раз отцовский запрет его задел: во-первых, из одного чувства протеста — этих запретов уже было столько, что у Леона выработался на них рефлекс; а во-вторых, особенно обидно, когда тебя не приглашают туда, куда ты сам не горишь желанием идти.