Очень скоро болтовня с Кристианом его настолько увлекла, что он готов был пить что угодно, даже молоко, которое с детства терпеть не мог, лишь бы встреча не заканчивалась. Кейм был из той редкой породы взрослых, которые вели себя с детьми и подростками на равных, без тошнотворной снисходительности и ложного превосходства, и это подкупало. Кому-то явно повезло с отцом, подумал Леон.
— Скажи… — Кристиан, допив свой веллнесс-дринк, задумчиво повертел в руках пустой стакан. — Какое у тебя сложилось впечатление о Флориане?
Леон от неожиданности поперхнулся.
— Вы о… парне, который был с вами у нас в гостях? — спросил он, откашлявшись.
Кристиан кивнул.
— Мне показалось, он тебе понравился.
— Очень! — воскликнул Леон. Он полночи проворочался без сна, пытаясь придумать, как бы поаккуратнее расспросить Кристиана о Флориане, а главное, чем объяснить свой интерес. Ну правда, не говорить же этому солидному взрослому мужчине, что его спутник покорил его своей стильностью. И вот такая удача — Кейм сам заговорил о нём, да ещё в нужном ключе.
— Это хорошо. — Кристиан откинулся на спинку стула, выдержал паузу и негромко сказал, глядя Леону в глаза: — Потому что Флориан твой брат.
***
Год спустя после ссоры с сыном и его ухода из дома Вальберг-старший, поняв, что Флориан не «образумится», твёрдо вознамерился начать всё сначала и обзавестись-таки достойным наследником. Подыскав на стороне суррогатную мать (Эмма, жена, в свои сорок пять уже не могла рожать), он сделал второго сына.
Вину за неудачный «пилотный проект» он целиком и полностью возложил на жену: недоглядела, разбаловала, вырастила из сына девку. Эмма оказалась виновата во всём, начиная с выбора «пидорского» имени для сына и заканчивая тем, что её не оказалось дома в тот роковой день, когда Флориан с одноклассником решили перейти к практике.
Суррогатная мать, как бы не так! Эмма прекрасно знала о многолетней связи мужа с этой шалавой Новой, но предпочла сделать вид, что поверила. Откажись она от ублюдка мужа, как решила сначала, ещё неизвестно, как отреагировал бы Дирк: раз решил взять внебрачного сына в семью, значит, разводиться с ней не собирается, а не согласись она, муж, чего доброго, ещё уйдёт от неё к матери ребёнка. Подобный исход супружеской жизни её не пугал: с уходом Флориана семья перестала для неё существовать, и если бы Дирк выбрал себе любовницу из их круга, Эмма сама подала бы на развод. А так… Мало ей было позора, когда сын оказался геем и ушёл из дома, так теперь ещё все потешаться будут, что муж на старости лет бросил её ради какой-то косметички.
Для друзей и знакомых Эмма весь положенный срок прилежно симулировала беременность. «Рожать» уехала в частную закрытую клинику в Швейцарии, а вернулась неделю спустя с поддельным новорождённым сыном и настоящей послеродовой депрессией.
Мальчика назвали Леоном — в честь прадеда Дирка Леонарда, основателя семейного бизнеса.
Насколько Эмма боготворила своего первенца Флориана, настолько возненавидела приёмыша Леона.
Однажды, ожидая приёма у психоаналитика, у которого она теперь была постоянной клиенткой, она рассеянно листала какой-то психологический журнал, найденный на диване для посетителей, и наткнулась на альтернативную версию сказки о Золушке и злой мачехе.
…Жил-был на свете вдовец. Жена его давно умерла, оставив его с маленькой дочкой на руках. Помучился он так, помучился и решил снова жениться. Вскоре и жена подходящая нашлась — такая же вдова с дочкой-ровесницей его собственной.
Привёл он её в дом. Мачеха, едва увидала дочь мужа, тут же её возненавидела: слишком красивая девочка была, рядом с нею её родная дочь совсем невзрачно смотрелась. И решила она извести падчерицу со свету. Думала она, думала и придумала изощрённую месть.
Падчерица спала до обеда, ела досыта и ничего по дому не делала, только дни напролёт перед зеркалом вертелась да наряды примеряла.
Свою же собственную дочь мачеха держала в чёрном теле: девочка вынуждена была вставать на заре, кормить кур, доить коров, стирать, убирать, готовить, работать в поле — весь день в заботах, куда там прихорашиваться — тут даже в зеркало взглянуть некогда.
— Почему она ничего не делает, а я — всё? — недоумевала родная дочка.
— Её и так судьба обидела — без матери оставила, — отвечала та. — Ты должна проявить сострадание к сестре.
Отец на жену нарадоваться не мог — до чего же милосердная да справедливая!
Быстро пролетели годы. Девушки повзрослели. Позвала их мачеха к себе.
— Состарились мы с отцом, дочки, не можем вас больше кормить да одевать. Пора вам теперь своим умом жить и самим о себе заботиться.
Выдала она каждой поровну денег, что они с мужем скопили, и велела идти в мир, самим на жизнь зарабатывать. Родная дочка тут же устроилась на работу в богатый купеческий дом. Добрая, скромная и трудолюбивая девушка, даром что не красавица, приглянулась хозяйскому сыну. Да и сами хозяева прикипели к ней душой: кроткая, послушная, работящая — лучшей невестки и желать нельзя. Вскоре и свадьбу сыграли.
А избалованная красавица падчерица, которая в жизни даже тарелки за собой не помыла, зато привыкла только спать да гулять, быстро прокутила полученные деньги и умерла с голоду, никому не нужная.
Пару дней ходила Эмма сама не своя, а на третий её осенило. Теперь она знала, что ей делать.
Видит Бог, меньше всего она хотела, чтобы сын оказался таким. Долгими бессонными ночами изводила она себя мыслями о том, как и почему так всё сложилось. Неужели в этом действительно была её вина? Но разве она хотела этого?
Эмма и вправду души в Флориане не чаяла — не ребёнок, златокудрый фарфоровый ангелочек. «Вот ведь природа несправедлива, — шутливо вздыхали подруги. — Зачем парню такая красота? Любой девушке фору даст!»
Слишком сильно любила она своего первенца. Не могла ему ни в чём отказать. И если сына с малолетства тянуло к куклам и красивым нарядам, у неё не хватало духу отказать ему в таком пустяке — перерастёт.
Принимая сторону мужа, Эмма желала сыну добра: думала, Флориан, оставшись без родительской поддержки, образумится. А вышло только хуже: сын не то что не исправился, а и вовсе из дому ушёл.
«Воспитала из сына пидора, говоришь? — усмехнулась она про себя, ставя точку в нескончаемом мысленном оправдании перед мужем. — Ну что ж, значит, у меня уже есть опыт».
Дирк на жену и произошедшие с ней метаморфозы нарадоваться не мог: пока Леон был бессловесным младенцем, она даже не взглянула на него ни разу — все заботы по уходу за ребёнком легли на круглосуточных приходящих нянек. Но стоило мальчику начать ходить и говорить, жену словно подменили: раньше из депрессий не вылезала, а тут вдруг ожила, глаза блестят, но главное — полностью изменилось её отношение к Леону. Эмма теперь от него ни на шаг не отходила, как когда-то от Флориана.
«Это естественный и закономерный результат терапии, — сказал ему напыщенный профессор Фридманн — светило немецкой психоаналитики, которого сам Дирк считал шарлатаном, чья деятельность сводилась к организации досуга богатых домохозяек. — У вашей жены ремиссия. То, что она не смогла реализовать с родным сыном, она захочет наверстать с приёмным. Не препятствуйте ей — это пойдёт на пользу и ей, и ребёнку».
***
— Сынок, пошли спать. Я расскажу тебе сказку.