— Что, сынок?
— Я рассказал… про Короля.
Сердце у Эммы подпрыгнуло.
— Кому?!
— Биллу.
— Какому ещё Биллу? — Эмма перевела дыхание — лишь бы не Дирку.
— Каулицу. — Увидев, что мама больше не сердится, Леон осмелел и затараторил скороговоркой: — Это мой новый друг из второго «А». Ты не думай, он никому не проболтается! Я предупредил, что это большой-большой секрет.
Эмма молчала, лихорадочно раздумывая, что с этим делать.
— Биллу так понравилась сказка про Короля! — захлёбывался от восторга ублюдок и, затаив дыхание, спросил: — Можно, он будет приходить к нам слушать, как ты рассказываешь?
— Этот Билл тебе нравится?
— Очень! — выдохнул Леон. — Он самый лучший мальчик в мире! И такой красивый.
— Ну, раз так… — мама сделала вид, что задумалась, и лучезарно улыбнулась: — Тогда можешь с ним дружить. Пригласи его к нам завтра.
— Спасибо, мамочка! — Леон от переизбытка чувств крепко обхватил её руками и прижался головой к животу. — Я тебя очень люблю! Ты самая лучшая!
Маленький ублюдок очень привязался к своему новому дружку. Только и слышно было: «Билл то, Билл сё, а вот Билл, а мы с Биллом». Очень скоро они стали не разлей вода. Этому способствовало и то обстоятельство, что в родной семье до Билла, похоже, никому не было дела: отец его целыми сутками пропадал на работе, а мать — известная в Гамбурге светская львица — на тусовках; у старшего на десять лет единокровного брата-подростка была своя компания. Мальчишка, предоставленный самому себе, быстро привязался к Леону и проводил у них всё свободное от школы время.
После занятий Эмма забирала их на машине из гимназии, кормила дома обедом, а потом, когда с уроками было покончено, для мальчишек наступало золотое время — они закрывались с мамой в комнате Леона, и она хорошо поставленным голосом разыгрывала в ролях очередную сказку про «Короля и Принца». Принцев со временем стало двое — нужно было подстраиваться под требования целевой аудитории. То, что поначалу задумывалось как извращённая месть, постепенно затянуло её, и теперь Эмма, пожизненная домохозяйка, сама уже испытывала большое удовольствие от творчества. Сказки и вправду получались увлекательные: они уже давно вышли за рамки пародий на всем известные народные и превратились в современные авторские — если бы не сомнительная для детской аудитории любовная линия, их вполне можно было бы издать. Ну да ладно, не ради писательских же лавров она их сочиняет. Помимо самореализации, сказкотворчество служило для неё и своеобразной терапией — Эмма с удивлением ловила себя на том, что сказки, которые она задумывала для приёмного сына, на самом деле получались о родном. Каждая сказка неизменно хорошо заканчивалась, и Эмме легчало на душе — может, её мальчик тоже найдёт своего короля. Мать желала ему одного: пусть не с принцессой, как мечтали они с отцом, пусть с королём, как того хотел он сам, но пусть будет счастлив.
Мальчишки слушали, затаив дыхание, — ещё бы, где ещё такое услышишь?
— Классная у тебя мама! — завистливо вздыхал Билл.
— Да, — соглашался довольный Леон, — мать у меня что надо! Зато с отцом не повезло.
— Да ладно, мой тоже не сахар, — ещё горше вздыхал Каулиц.
…Время летело, мальчишки росли; взрослая реальность всё больше расходилась с детскими мечтами, и сказки про Короля всё меньше интересовали Леона. Всё чаще случалось так, что единственным слушателем Эммы был Билл.
— Тебе что, больше не интересно? — удивлённо спрашивал он друга.
— Ну это же сказка! — фыркал девятилетний Леон и подначивал: — Или ты и вправду веришь, что Король существует?
— Да! — с тихим упорством отвечал Билл, и было в его голосе что-то такое, что Леон не решался больше над ним подшучивать. — Когда-нибудь я его обязательно встречу, и мы будем вместе.
Со временем и Билл позабыл о сказках — на смену им пришло новое увлечение: в преддверии выходных мама Леона скупала ворох глянцевых журналов, они устраивались поудобнее втроём на диване в гостиной, рассматривали красочные фотосессии со звёздами и топ-моделями и с азартом обсуждали последние веяния моды. По просьбе Билла Эмма начала учить их краситься.
По субботам Дирк отправлялся на целый день в гольф-клуб, а Эмма с мальчишками — по магазинам. Леон с Биллом с упоением примеряли модную дизайнерскую одежду и мечтали о том, как они вырастут, вырвутся из-под отцовского контроля и смогут носить все эти вещи.
А потом у Каулицев появился какой-то загадочный друг семьи, имевший большое влияние на отца Билла. Удивительным образом Билл смог с ним подружиться, и жизнь его преобразилась.
Дэвид этот покупал ему тряпки и цацки, о которых даже самые разбалованные школьные звёзды могли только мечтать. Билл рассказывал совсем уж невероятные вещи: что они с Дэвидом настоящие друзья и могут поговорить по душам о чём угодно, что Дэвид заступается за него перед отцом и в их спорах всегда принимает его сторону. Завирается, наверно, но цацки-то реальные, а значит, и всё остальное тоже может оказаться не таким уж большим преувеличением. Однажды этот Дэвид явился за Биллом в школу на отпадной тачке, и Леон понял, что всё остальное — тоже правда.
Они с Биллом продолжали дружить, но Леон не мог не замечать изменений в жизни друга, отчего чувствовал себя ещё более ущербным. Билл всё больше отдалялся от него — кроме Дэвида, его теперь не интересовал никто.
И Леон остался совсем один.
***
— А почему он ушёл из дому? — спросил Леон, когда Кейм в двух словах рассказал ему историю брата.
— Не сошлись характерами с отцом, — лаконично ответил Кристиан, посчитав, что мальчишке для первого раза откровений и без того хватает.
— Я его понимаю, — вздохнул Леон.
— Тогда, у вас дома, мы не стали тебе говорить — твоему отцу это вряд ли понравилось бы.
Так вот почему они представились только по именам — не хотели называть фамилию Флориана!
— Это точно, — криво ухмыльнулся Леон.
— Ты ему тоже понравился. — Кристиан ободряюще улыбнулся в ответ. — Он хотел бы встретиться с тобой, если ты не против.
Был ли Леон против?! Да он о подобном даже мечтать не смел. И в то же время сказанное не укладывалось в голове. У него есть… брат? И этот брат — Флориан?!
— Я… да, конечно!
— Я понимаю, какая это для тебя неожиданность. Вот телефон Флориана. Когда свыкнешься с тем, что я тебе сказал, и будешь готов, позвони ему.
Но позвонить Леон так и не успел.
***
О том, что у него есть брат, Флориан знал давно — почти со дня его рождения.
С отцом он никогда не был близок. Отцом назывался сказочный человек, который, по преданиям, обитал в их доме, появляясь в нём, когда Флориан уже спал, и уходил из него, когда Флориан ещё спал. Семью олицетворяла для него мать — самая добрая и понимающая в мире.
После ухода из дома он некоторое время жил в Центре содействия геям, пострадавшим из-за своей ориентации. Отец выдержал характер — ни разу к нему не пришёл. Посредником выступала мать.
Мать рыдала и умоляла одуматься. Флориан, чувствуя себя последней сволочью, пытался убедить её, что его склонность — не вредная привычка, которую, при желании, можно «бросить», как курение.
— Мам, я такой, какой есть, — сказал он ей в последнюю встречу, ставя точку в этом бессмысленном споре-оправдании. — Не нравится — роди другого.
Значит, они последовали его совету.
Практически все его друзья спокойно отнеслись к тому, что он гей. Но мало кто понял и принял его разрыв с семьёй: в высшем обществе родословная не была пережитком, и семейные узы значили многое.