Флориан же ханжой не был и лицемерие на дух не выносил. Зачем разыгрывать спектакль, если на самом деле никакой семьи у тебя нет? Семья — это любовь, понимание и поддержка, а не деловой союз для совместного извлечения выгоды.
Рано или поздно родителей теряют все. Это больно, тяжело и меняет всю жизнь. Но от этого не умирают.
В глубине души он и сам не верил, что это — навсегда. Казалось, он просто уехал из родительского дома на учёбу. Переезд в Америку только усиливал эту иллюзию. Перезваниваясь с гамбургскими друзьями, он всегда интересовался, как дела у родителей. От друзей он и узнал о рождении брата. И только тогда окончательно осознал, что родители вычеркнули его из своей жизни.
В детстве маленький Флориан мечтал только о брате — всё остальное у него уже было. Сначала хотел непременно старшего, а ещё лучше — взрослого. Потом, поняв, что это невозможно, согласился на «любого». А в шестнадцать, когда в шутку пожаловался родителям: «Эх, зря вы не родили мне никого», он узнал причину.
— Капитал должен оставаться в одних руках, — сказал отец. — Единственный наследник — залог целостности семейного дела. От тебя я тоже ожидаю одного внука.
«У семейной империи может быть только один наследник, — отцовские слова всплыли в мозгу первыми, как только он услышал о появлении брата. — Значит, меня окончательно списали с баланса. Я для них больше не существую».
«В любых отношениях должна быть взаимность», — подвёл мысленный итог Флориан. И с того дня родители тоже перестали для него существовать.
***
Кристиан Кейм был гораздо бóльшим, чем создателем Корпорации, — он был основателем династии. Все ключевые посты в Корпорации занимали его бывшие подопечные, воспитанные и проверенные им лично. Должности эти они получали не потому, что были его любовниками, — наоборот, в подопечные Кристиан брал исключительно тех, в ком видел необходимый для дела своей жизни потенциал.
«Мы ведём родословную от Кристиана Кейма», — шутили между собой его воспитанники. Кристиан даже Дэвиду в этом не признавался, стесняясь своего чрезмерного тщеславия, но именно так он и видел идеальное будущее: мир, которым правят воспитанники его воспитанников, — род новой эпохи, в котором по наследству передаются идеалы и идеи, а не гены и имущество. И мысль о том, что столетия спустя весь мир, вернее, его лучшая, избранная, часть, будет состоять из его «потомков», приятно ласкала и доводила до оргазма самолюбие эксцентричного патриарха. В ответ на призывы популистов повышать рождаемость и заявления гомофобов о том, что геи — тупиковая ветвь эволюции, потому что они неспособны оставить после себя потомство, Кейм лишь усмехался: «Будущее нельзя родить, его можно только создать и воспитать».
У традиции интимной преемственности и наставничества было два исключения: Дэвид Йост, значивший в жизни Кристиана гораздо больше, чем «стратегический проект», и Флориан Вальберг, миновавший на пути к вершине постель Кейма по той простой причине, что в соответствующем возрасте провёл семь лет в Америке.
Американское вольнодумие Кейм теперь считал одной из главных причин строптивости Вальберга: Флориан и до Гарварда особой кротостью и смирением не отличался, а по возвращении и вовсе от рук отбился. Теперь Кристиан досадовал, что не взял его вовремя под личную опеку.
Ум и проницательность Вальберга граничили с гениальностью, но незаменимым для Кейма его делало другое — Флориан был настолько верным и преданным идеалам Корпорации, будто с младых ногтей воспитывался самим Кристианом. Такие люди были столь же редки, как и стопроцентные натуралы, и разбрасываться ими Кристиан не мог себе позволить.
Умён, предан, неуправляем. Два против одного. Кейм решил дать мальчику шанс.
***
— Окажи нам одну услугу, и я на многое закрою глаза, — сказал ему Кейм, когда понял, что ситуация зашла в тупик.
«Кейм готов пойти на компромисс?!» Флориан даже близко не представлял, что могло послужить адекватной заменой одному из краеугольных камней в фундаменте Кеймовой философии.
— Мне нужен контрольный пакет акций твоего отца.
Корпорация уже давно присматривалась к нефтяному концерну «Marquard & Bahls AG», но этот монстр был ей пока не по зубам.
— Попроси что-нибудь попроще, — ухмыльнулся Флориан. — Я в вуду не силён.
— Если бы это было просто, я бы тебя об этом не просил.
Флориан промолчал.
— Я не спешу, — неспешно развивал мысль Кейм. — Если не сможешь договориться с отцом, приведи мне Леона. Обрати мальчика в нашу веру, а уж он в качестве приданого принесёт нам концерн. Флориан начал понимать: в иерархии ценностей Кейма достойный мальчик-неофит ценился больше, чем концерн.
— Я… подумаю, — сказал он, чтобы оправиться от предложения, хотя в глубине души уже знал ответ.
— Подумай, — похлопал его по плечу Кейм, — ты это хорошо умеешь.
Мысли об извращённой мести прочно обосновались в душе.
По счетам надо платить. Возвращённого долга даже с набежавшими процентами вряд ли хватит, чтобы вернуть утраченное. Но Флориану было достаточно, если отец узнает на собственной шкуре, каково это — потерять всё.
— О’кей, я согласен, — сказал он Кристиану на следующий день. — Будем считать это моим вкладом в дело воспитания подрастающего поколения. Кристиан в ответ тепло, по-отечески обнял его, и Флориан понял, что получит индульгенцию, даже если затея не увенчается успехом.
Ситуация была идеальная: волна мировых кризисов, умело спланированная и осуществлённая Мартином Киршенбаумом не без участия Корпорации, затронула даже самых крупных игроков рынка. Финансовые империи рушились, как сексуальная ориентация гомофобов, попавших в умелые мужские руки. Операция «Великий передел» началась.
Немецкий нефтяной концерн «Marquard & Bahls AG» срочно нуждался в инвестициях. Председатель правления концерна Дирк Вальберг стоял перед дилеммой: продать контрольный пакет акций «Сapabilities Capital Сorporation», которая уже неоднократно делала ему подобные предложения, и тем самым потерять власть над концерном, или отказаться от помощи и потерять концерн. Денежные вливания требовались немалые, а других инвесторов не было: ввиду всеобщей неопределённости все потуже затягивали пояса — целью-максимум на ближайшие годы стало выживание, а не экспансия.
Разговор с отцом дался Флориану нелегко. Он долго морально готовился к нему и немало удивился, как быстро тот пошёл на контакт. Пока они общались по телефону, всё складывалось как нельзя лучше. Близилось Рождество, и отец предложил провести переговоры в неформальной обстановке у них дома. В душе Флориана забрезжила надежда на примирение.
Но едва он вышел из машины и встретился с отцом взглядом, тут же понял, что из этого ничего не выйдет: отца перекосило от одного его внешнего вида. На встречу Флориан оделся слишком эпатажно даже по собственным меркам, что уж говорить о консервативном отце. Но для него это было делом принципа — ему было важно, чтобы отец принял его таким, как он есть.
Дальнейшие переговоры прошли в холодной атмосфере и закончились ничем.
— Итак, господин Вальберг, это ваше окончательное решение? — спросил его Кейм на прощание.
— Да, — отрезал отец. — Буду вам очень признателен, если вы не станете больше беспокоить меня подобными предложениями. Этим вы сэкономите время себе и мне.
— Хорошо, господин Вальберг. — Кристиан одарил его своей обманчиво-мягкой улыбкой. — Обещаю, что вас мы больше подобными предложениями не побеспокоим.