***
— Опять по бабам шлялся? — Пия даже не повернула головы.
— Опять мимо, дорогая, — парировал Матиас, с садистским спокойствием развязывая галстук.
И Матиас не лгал — после того случая он достиг совершенства в искусстве говорить правду, не говоря правды: не у любовниц задерживался он за полночь на мнимых совещаниях, не к ним летал он в частые длительные командировки. Впрочем, было время, когда женщины у него и вправду не переводились: все как на подбор мальчикоподобные худосочные блондинки, непременно с вьющимися волосами. Но всё было не то. Все они были лишь блёклыми пресными копиями оригинала. Добрый десяток перебывал их в постели Матиаса, прежде чем он понял, что от себя не убежишь.
Женился Матиас рано — в двадцать три года: отец настоял. Женитьба сына стала для Штайнбаха-старшего идеей фикс, едва он оправился после разговора с папашей Вальберга. Испуганный Матиас уверял, что «ему просто было интересно и это больше не повторится», и даже сам поверил в это, но отцу нужны были не пустые обещания, а реальные гарантии и доказательства. После окончания гимназии удалось выторговать отсрочку под предлогом учёбы в университете — отцу нечем было крыть. Но как только Матиас получил диплом, а вместе с ним — и тёплое хлебное место в семейном банке, где отец был президентом, лимит отговорок себя исчерпал. Отец поставил вопрос ребром, и Матиас сдался.
Через год родилась дочка.
Отец успокоился.
А Матиас умер.
Тело Матиаса исправно погашало супружеский долг раз в месяц, ходило на работу, в тридцать лет сменило отца на посту президента. А когда становилось совсем невмоготу, доставало из пыльных архивов памяти файлы с грифом «Вальберг» и оплакивало Матиаса.
Всё то, о чём мечталось, но не сбылось, переплавилось в подсознании Матиаса Штайнбаха в устойчиво-навязчивую манию-фобию.
Всякий раз, прежде чем отправиться на очередной приём или фуршет, Матиас дотошно выведывал состав приглашённых — чтобы не встретиться ненароком с тем, увидеть кого желал больше всего на свете. А потом, измученный тоской и фантазиями, он всё же давал слабину и отправлялся в места потенциального обретания Вальберга. Матиас забивался куда-нибудь в дальний угол, стараясь ничем не привлекать к себе внимание, и с одержимостью маньяка наблюдал издалека за расплывчатым белокурым видением. В такие дни он обычно возвращался домой далеко за полночь, пьяный в дымину, и даже Пия не решалась устраивать ему сцены.
Жизнь в теле Матиаса поддерживало только одно — мечты о мести. Месть отцу была равнозначна мести самому себе, а посему отпадала. Злость, отчаяние и безысходность сублимировались в ненависть к отцу Вальберга. Это из-за него всё пошло прахом. Это из-за него Флориан ушёл из дому. Это он рассказал отцу о них с Флорианом.
Уничтожить того, кто испортил ему жизнь, превратилось в болезненно-сладкую идею фикс. Никаких конкретных планов мести у Матиаса не было, но даже безумные утопические фантазии приносили желанное облегчение, а в истерзанной душе воскресала надежда, что рано или поздно виновнику его несчастья воздастся по заслугам.
***
Известие о гибели родителей Флориан получил из первых рук — через полчаса после выезда на место происшествия полиции ему лично позвонил комиссар Янсен, в значительной мере обязанный своим постом Корпорации.
— Я… — замялся комиссар, — в курсе ваших отношений с семьёй. Но поскольку других близких родственников, кроме престарелой госпожи Вальберг, у погибших не осталось, я подумал…
— Правильно подумали, — перебил Флориан. — Я… займусь всем, что требуется.
Сухой профессиональный доклад Янсена ускользал от сознания. Мозг фиксировал только ключевые слова: обледенелое шоссе… крутой вираж… занос… несчастный случай…
— Вы уверены? — резко переспросил Флориан. Он был криминальным атеистом — в несчастные случаи с богатыми и могущественными людьми он не верил.
— В таких делах никогда нельзя быть уверенным, — уклончиво ответил комиссар. — Пока это рабочая версия. Одна из. Но… мы не исключаем других вариантов.
— Рядом с местом аварии обнаружен мальчик без сознания, — Янсен тут же умело свернул со скользкой темы, давая понять, что не намерен обсуждать её с посторонними. — Судя по всему, его сбила машина ваших родителей.
— Вы установили его личность?
Комиссар покачал головой, будто собеседник мог его видеть.
— Его тут же госпитализировали. Врачи пока к нему не пускают. Никаких документов при нём не оказалось. Мы успели только сделать снимок.
Через четверть часа Флориан уже входил в здание комиссариата.
— Это Леон, — сказал он, едва взглянув на протянутую комиссаром фотографию. — Мой… брат.
— Тогда это меняет дело, — сказал комиссар. — Получается, он был вместе с родителями в машине и вылетел из неё на ходу.
— Как его состояние?
— Удовлетворительное. Отделался сотрясением мозга и переломом ребра.
— Я могу посмотреть на место аварии?
— Да, разумеется.
К моменту их прибытия на место происшествия тела родителей уже увезли на вскрытие, а машину — на экспертизу.
Флориан, кутаясь в тонкий кашемировый шарф, стоял на обочине перед довольно крутым склоном. Дул пронизывающий ветер. От пробитого заградительного бортика, вниз под откос, тянулся петляющий след неуправляемой машины — на белоснежном нетронутом полотне склона он выделялся особенно чётко.
Зима в этот год выдалась непривычно снежная — пол-Европы замело. На севере, в том числе и в Гамбурге, снегопады были особенно сильными. Ночные метели сменялись короткими послеобеденными оттепелями. Ночью опять ударяли морозы. Из-за гололёда на городских дорогах уже две недели царил хаос. А это место стабильно лидировало в сводке аварий по Гамбургу: опасный участок, плохая видимость. А за рулём была мать… Мама неплохо водила. Но если учесть погодные условия и ситуацию на дороге… От несчастного случая не застрахован никто. Даже те, кто, по статистике, гораздо чаще умирают не своей смертью.
— Видите, сколько намело? — в унисон его мыслям сказал комиссар, показывая рукой в кожаной перчатке на склон. — Это его и спасло. Снег амортизировал удар, и мальчик застрял в сугробе.
К вечеру стало известно, что шланг, подающий тормозную жидкость, был подпилен и во время экстренного торможения полностью оборвался.
***
— Есть уже конкретные подозреваемые? — спросил Франк, когда поздним вечером, покончив с организацией похорон, они обсуждали случившееся.
— У полиции? Или у меня? — уточнил Флориан, чтобы тут же ответить на свой вопрос: — Из полиции не удалось выжать ни слова. По ходу, я сам теперь подозреваемый — наследники всегда в фаворе. А если ещё учесть мои отношения с родителями…
Флориан едко усмехнулся.
— Глупости, — отрезал Франк. — Если бы они тебя подозревали, вряд ли сказали бы тебе правду о причине аварии.
— Именно потому и сказали — в надежде, что у меня от страха разоблачения сдадут нервы и я выдам себя каким-нибудь неосторожным движением. Классика жанра.
Франк вздохнул.
— А кого подозреваешь ты? — спросил он.
— А я… — запнулся Флориан. — Я боюсь, что это могут быть наши.
Да, Кейм на такое бы никогда не пошёл. А вот Йост… Вспомнились его намёки насчёт Хоффманна. И теперь, когда до президентского кресла рукой подать и у него развязались руки… А развязались ли? От смены таблички на дверях кабинета власть не меняется. Без «добро» от Кейма он не решился бы на подобное, будь он хоть трижды президентом. А если втихаря? Личная инициатива, так сказать? Нет, всё равно Кейм просёк бы, откуда ноги растут.