А почему ты, собственно, исключаешь обоюдное молчаливое согласие? Эти двое уже давно понимают друг друга без слов. Йост, не спрашивая благословения Кейма, мог бы сам всё прекрасно провернуть, а Кейм, даже если бы отлично понял, откуда след тянется, точно так же промолчал бы в ответ. Цель достигнута. Светлое будущее стало ещё на шаг ближе. So who cares? И, кстати, о Кейме. А почему ты так уверен в его святости и непогрешимости? То, что он не разрешил убрать Хоффманна, ещё ни о чём не говорит: Петер — друг детства, старый соратник, он, в конце концов, свой. А кто ему какой-то Дирк Вальберг, ярый гомофоб, к тому же? Всего лишь досадная помеха на пути к цели. Мир только лучше станет, если его не станет. Вальберга-младшего смерть папаши не особо расстроит. Тут он верно рассудил — для Флориана отец умер за пятнадцать лет до своей физической кончины. И сейчас Флориана терзало другое. Дело не в том, что убили его родителей. Дело в том, что если его подозрения не беспочвенны, то это в корне меняет его отношение к политике организации, которой он был предан всей душой и в чьи идеалы искренне верил.
«Обещаю, что вас мы больше подобными предложениями не побеспокоим».
Нет, бред. Шантаж, подкуп, «предложение, от которого нельзя отказаться», обращение натуралов в истинную ориентацию, в конце концов, и ещё сотня сравнительно законных и морально допустимых способов получить желаемое в богатом арсенале Корпорации использовались активно. Но физическая ликвидация… «Противника надо переиграть, а не устранить», — завещал Великий Вождь. И хотел бы Флориан посмотреть на того, кто осмелился бы эту заповедь преступить.
Хотя с другой стороны… Весь мир вступает в новую эпоху, и ничего уже не будет по-прежнему. Чтобы выжить, даже Корпорации нужно приспосабливаться к новому статус-кво. Кейм это тоже понимает. А Йост и подавно не питает иллюзий.
Надо бы тихо разузнать изнутри — благо возможности отдела позволяют. Что позволяют? Нагрянуть с аудитом к руководству?
***
— Господин Вальберг… — в кабинет неслышно проскользнул Адриан. Флориан поднял голову от бумаг, которые как раз подписывал, и вопросительно уставился на секретаря. Похороны состоялись вчера. Флориан чувствовал себя разбитым и выглядел под стать самочувствию. По-хорошему, сегодня надо было взять выходной, но вынужденное безделье его только вконец вымотало бы. Работа же была проверенным средством от любых невзгод. Единственная поблажка, которую он себе позволил, — ещё с порога распорядился отменить все встречи на сегодня и велел не беспокоить его. Теперь, когда пик эмоций миновал, нужно было спокойно всё обдумать и наметить дальнейшие действия.
— Извините за беспокойство, — виновато затараторил мальчишка. — К вам посетитель, Норберт Дойссен. Я предупредил, что вы очень заняты. Но он представился…
— Я знаю, кто он такой, — прервал Флориан — нервы были на пределе, и каждое лишнее слово раздражало. — Пусть войдёт.
У Флориана была хорошая память на имена — Дойссены были адвокатами их семьи. В кабинет вошёл невысокий полноватый мужчина под сорок. Дойссен-младший, догадался Флориан.
— Прежде всего, позвольте… — сочувственно начал адвокат сразу после обмена рукопожатиями.
— Не надо, — Флориан пресёк ненужные соболезнования, жестом приглашая гостя в уголок для посетителей. Адвокат, принимая заданный тон, тут же перешёл к делу. Щёлкнули замки вместительного кожаного портфеля.
— Я получил это сегодня, — сказал он, протягивая Флориану плотный пухлый конверт. Флориан, едва взглянув на него, инстинктивно отставил в сторону, будто там могла оказаться бомба.
— А что касается наследства… — начал Дойссен, поняв, что ни вскрывать при нём, ни, тем более, обсуждать с ним содержание письма Вальберг не собирается.
— В другой раз, — глухо ответил Флориан.
Адвокат понимающе кивнул и поднялся на ноги.
— Позвоните мне, когда вам будет удобно. — На столик для посетителей легла визитка с логотипом адвокатской конторы «Дойссен, Дойссен и партнёры».
После ухода адвоката Флориан открыл адресованный Дойссену и им же вскрытый конверт, в котором оказался ещё один, но уже запечатанный. Некоторое время он не отрывал от него взгляда, вернее, от надписи на нём:
Моему сыну (Флориану Вальбергу)
Передать после моей смерти
Флориан догадался о содержании письма, едва пробежался глазами по первым строчкам.
«Дорогой сынок, если ты читаешь сейчас это письмо, значит, я восстановила справедливость».
На двадцати листах, густо исписанных мелким чётким почерком, мама описывала в подробностях всю неприглядную семейную хронику после его ухода из дома.
***
— Флориан объявился, — сухо сказал за ужином Дирк. — Он… его компания хочет приобрести наш контрольный пакет.
Дирк что-то вещал об индексе DAX, падении валютных курсов и панику на нефтяных рынках. Эмма слабо понимала, о чём он говорит. Не потому, что не разбиралась в делах: муж жил своим бизнесом, и если они о чём и разговаривали, то как раз о концерне. Эмма была в курсе его проблем, вызванных острой нехваткой средств из-за череды мировых кризисов. Но при чём здесь это? Какое значение имеет вся эта ерунда по сравнению с возвращением их сына?!
Эмма упросила мужа провести переговоры у них дома, за семейным обедом. Весь месяц до встречи они только об этом и говорили.
Эмму словно прорвало. После ухода Флориана она, казалось, совершенно утратила способность плакать. Все душевные силы уходили на то, чтобы, несмотря на удар судьбы, держать лицо днём, и на нескончаемое самооправдание долгими бессонными ночами. Невыплаканные слёзы годами собирались в тяжёлые тучи. На душе было пасмурно, ветрено, и сверкали молнии. Но спасительного дождя всё не было. Эмма задыхалась от нехватки кислорода, а предчувствие надвигающейся бури сводило с ума.
Слёзы лились не переставая теперь, смывая с души грязь и боль. Душа вбирала их, как зачерствевшая и растрескавшаяся за годы засухи земля, и на бескрайней душевной пустыне зазеленели первые ростки надежды.
К сыну она в тот день так и не вышла — знала: не сдержится, забьётся в истерике, Флориан только позора за неё перед руководством наберётся.
Хотелось встретиться с ним наедине, по-семейному, прижать к груди и, баюкая, как в детстве, тихо рассказать о том, как она не-жила без него все эти годы.
Даст Бог, ещё свидятся. Но Бог так и не дал — видно, свой лимит шансов она исчерпала.
Эмма бросилась к мужу, едва машина с гостями скрылась из виду.
— Забудь! — рявкнул Дирк в ответ на невысказанный вопрос в её глазах. — Ни черта он не изменился.
Неожиданная оттепель сменилась вьюгой. Внезапно ударили морозы, уничтожив на корню нежные неокрепшие ростки надежды. В душу вернулась вечная зима, и всё потеряло смысл. Окончательно.
Эмма закрылась у себя в комнате и писала не переставая до утра. На рассвете забылась недолгим беспокойным сном, а в обед заехала в первую встречную мастерскую и, разыгрывая дурочку с фобией автокатастроф, принялась донимать механиков расспросами о том, как убедиться, что «с тормозами всё в порядке», и «отчего они могут испортиться».
— В общем, расскажите мне об этом всё-всё-всё! — с жаром воскликнула она, подкрепив свою просьбу существенным аргументом: — Я заплачу, сколько скажете.
Судя по виду дамочки и стоимости машины, на которой она приехала, обещание не было голословным, и парни с энтузиазмом принялись её просвещать.
— Для начала давайте рассмотрим устройство тормозного механизма, — терпеливо начал экскурсию по внутренностям её машины старший механик — угрюмый мужчина лет тридцати. — Вот это вы, наверное, знаете — педаль тормоза.