— Ну, теперь, когда ты сам это предложил, я могу быть спокойным, что ты и правда не против.
Бригманн потом ещё весь вечер дулся, что он мог так о нём подумать. Интересно, что бы он сказал, узнай, что Флориан сам придерживался подобного мнения? После такого на их отношениях точно можно было бы поставить крест. Твою мать…
Время зарубцевало душевные раны, жизнь наладилась, и менять в ней что-либо Флориан не собирался. Одно дело — «наставничество» брата на правильный путь, дерзкий проект Кейма и извращённая месть отцу: он сам предвкушал регулярные встречи с Леоном на нейтральной территории. Дом же для Флориана был местом святым и неприкосновенным. Пока он жил сам, у него и дома-то никакого не было — жил Флориан работой и на работе, а то, что значилось в документах как место жительства, было, по сути, камерой хранения для вещей и, по совместительству, гостиничным номером с койкой и душем. Однако после переезда к Бригманну он наконец обрёл то, что принято называть родным очагом. С тех пор домой он даже друзей приглашал всего раз — на новоселье, в остальное время предпочитая встречаться в барах и клубах. Потому что дом предназначен только для них двоих. Это их личный оазис уюта, защищённости и — да! — эротики.
Появление в доме «третьего лишнего», да ещё и ребёнка, перевернёт с ног на голову всю их устоявшуюся жизнь. Теперь надо будет держать руки и намёки при себе, тщательно взвешивая каждое слово и действие на предмет соответствия рейтингу PG-13, и забыть о большинстве семейных традиций и ритуалов, не говоря уже о свободном необузданном сексе в любое время и в любом месте, которое подскажет фантазия. Флориана это напрягало. Флориан злился. Но глаза Бригманна, с первых дней прикипевшего к Леону всей душой, светились таким чистым незамутнённым счастьем, что у него язык не поворачивался поднять эту тему.
Франк баловал мальчишку так, как мог баловать только президент музыкального лейбла: таскал ему эксклюзивные записи песен, официальный релиз которых намечался лишь через несколько месяцев; устраивал встречи со своими подопечными звёздами; заваливал автографами его любимых исполнителей; не говоря уже о таких «пустяках», как покупка любой приглянувшейся вещи, — Леону даже просить не надо было, Франк сам читал нехитрые мальчишеские желания в его глазах.
И Флориан вздохнул с облегчением. Больше всего он боялся, что Бригманн сделал своё великодушное предложение только потому, что считал его единственно возможным поступком порядочного человека, не желающего выглядеть «чудовищем» в глазах любимого. А в итоге, как это часто бывает с благими намерениями, вместо бывшей образцово-счастливой гей-семьи получатся двое обозлённых друг на друга взрослых и один несчастный, никому не нужный ребёнок.
Всё оказалось не так уж страшно, а необходимость таиться и соблюдать осторожность, вопреки ожиданиям, даже внесла определённую пикантность в их с Франком сексуальную жизнь. И Флориан, оттаяв, сам начал понемногу привязываться к Леону. Тем более что мальчишка разве что не молился на него: как же, у него теперь был «старший брат», взрослый, к тому же, — знаем, проходили.
Бессердечное чудовище… Слова Франка накрепко въелись в мозг, и со временем Флориан даже начал чувствовать угрызения совести из-за того, что готов был так поступить с пусть и не совсем родным, а по сути, даже чужим, но всё же братом. Теперь он его единственный близкий родственник, если не считать престарелой бабушки.
Для самого Флориана, который полжизни провёл в разрыве с семьёй и повзрослел с идеалами и ценностями Корпорации, кровное родство уже давно потеряло какое-либо значение. Его семьёй был Бригманн, роднёй — Кейм с Йостом, родиной — Корпорация. Но для мальчишки с не самым счастливым детством, который разом потерял не самых идеальных, но всё же самых близких людей, это должно было стать серьёзной травмой.
Ещё слишком свежими были воспоминания о том дне, когда он сам разом потерял всё и совершенно чужие люди — Дэвид с Кристианом — вернули ему, вконец растерянному и потерянному, опору в жизни.
Мальчишка сейчас в таком же положении. Пришло время вернуть долг, не кровный — моральный.
***
Взгляд Леона довольно скоро потерял свою затравленность. Флориан, неплохо разбиравшийся в людях, прекрасно понимал, что первоначальная сдержанность брата не имела ничего общего с робостью — обычная осторожность зверёныша, разведывающего обстановку. Зверёныш сейчас просто принюхивается и присматривается к территории и её обитателям, параллельно проверяя границы дозволенного: цапнет дерзко коготками и тут же уберёт лапку, отслеживая реакцию, — Леон был из тех, кто позволяют себе ровно столько, сколько им позволяют другие. И самое важное сейчас — очень чётко обозначить эти границы, иначе потом будет поздно.
Бригманн был добрым отцом, Флориану не оставалось ничего иного, как взять на себя роль «злой мачехи», — для равновесия.
Мальчишка оказался весьма чувствительным — пока Флориан сохранял дистанцию, он молился на него издалека. Но стоило только сделать первый шаг навстречу — им стал их первый совместный шопинг, во время которого Флориан взял на себя роль стилиста брата, — как мальчишку будто подменили. Своим слепым обожанием Леон очень напоминал щенка: стоило только приласкать его, и казалось, что тот сейчас от переизбытка чувств залижет его насмерть.
Более преданного и восторженного поклонника у него не было. Флориану это льстило. Но и раздражало — ему как не в меру гордому и свободолюбивому человеку претило любое слепое поклонение.
Переломный момент в их отношениях наступил, когда Леон решился показать ему свои рисунки. Мальчишка так волновался, доставая из сумки потрёпанную тетрадку, что Флориан решил похвалить его работы, даже если они окажутся вершиной бездарности. Лукавство не понадобилось.
С альбомного листа на Флориана смотрел он сам. Не банальная, пусть и фотографически точная, копия: чтобы срисовать готовую картинку, таланта не надо — достаточно технической сноровки. Тот, кого изобразил Леон, в гораздо большей степени походил на Флориана, чем его фотография в паспорте. Физическое сходство было разительным, но схожесть с оригиналом обеспечивало не оно. Это был не портрет. Это был рентген его сущности.
Флориан долго вглядывался в рисунок — портрет поверг его в транс: мальчишка жил у них меньше месяца, а уже успел так глубоко заглянуть ему в душу. Тут взгляд его зацепился за крошечные корявые цифры в правом нижнем углу рисунка, и у Флориана по спине пробежали мурашки: судя по дате, рисунок был сделан в день его последнего приезда в родительский дом — день их первой с Леоном встречи, да и то мимолётной!
— А ты чертовски талантлив, братишка, — задумчиво сказал он, усилием воли отрываясь от созерцания собственного отражения. Леон, и без того ни живой ни мёртвый в ожидании приговора, едва не потерял сознание — Флориан впервые назвал его братом. И смотрел на него серьёзно и с неприкрытым уважением, как никогда до этого.
— Можешь… взять себе, — сдержанно сказал он — язык от волнения плохо слушался. — Если хочешь…
— Хочу, — улыбнулся Флориан, тепло и искренне, как улыбался Франку, когда думал, что их никто не видит. — Я повешу его у себя в кабинете.
— А кем ты работаешь? — до Леона только сейчас дошло, что он впервые за время их знакомства задался этим вопросом. Обычно с Флорианом находились темы для разговора гораздо важнее и интереснее, чем его работа.