Наверно, с этого всё и началось.
— Это было бы очень мило, — ядовито процедил Флориан, — если бы не было так пошло. Первый всегда оригинален, второй неизменно банален.
— Это не плагиат, а творческое переосмысление. — Леон кисло улыбнулся, стараясь свести всё к шутке. Он так предвкушал восторг своего кумира, а вышло… Сначала это глупое недоразумение с Франком, а теперь ещё и Флориан туда же.
— Не вижу здесь никакого ни смысла, ни, тем более, творчества, — холодно ответил Флориан. — Чем ближе копия к оригиналу, тем она бездарнее.
К ужину в тот вечер никто так и не притронулся.
На следующий день Леон первым делом пошёл в салон и попросил выпрямить ему волосы.
— Так намного лучше, — искренне похвалил Флориан.
***
Когда самые безнадёжные школьные замухрышки вдруг превращаются в первых звёзд, это всегда вызывает самую неоднозначную реакцию. Одноклассники, привыкшие годами их травить, вдруг лишаются излюбленных объектов для насмешек и по инерции начинают издеваться уже над преображением.
Каулицу, похоже, всё было нипочём: ни выволочки строгого отца, ни подколки жестоких одноклассников. Мелкие обломы и большие разочарования затягивались в его душе, как язвы на беспризорном котёнке. Он купался во внимании любого рода.
Леон же чувствовал себя очень неуютно. Ему казалось, что стоит только сменить имидж, как всё остальное решится и наладится само собой. А получалось, что от перемены образа жизнь не меняется и что быть собой ничуть не легче, чем следовать навязанным кем-то стандартам. Парни-старшеклассники называли его теперь не иначе как Блондинкой и обещали пригласить на свидание, как только грудь у него отрастёт хотя бы до третьего размера.
— Не обращай на них внимания, — сказал ему Георг после преображения. — Ты классный, Вальберг! Приходи к нам сегодня на репетицию.
Старший на три года Георг Листинг был школьной легендой — басистом самодеятельной начинающей рок-группы, пока что безымянной, и мечтой всех девчонок гимназии. Георг носил патлы до плеч, серьгу в ухе и, говорили, тату в виде звезды на лопатке — для приличной во всех отношениях гимназии для детей высшего класса этого было более чем достаточно, чтобы прослыть отпетым неформалом.
Дружба с ним существенно повлияла на положение Леона — теперь над ним в открытую уже не потешались.
После уроков они обычно отправлялись домой к Георгу. Их гараж, рассчитанный на три машины: две родительских и будущую для самого Георга, — сейчас на треть пустовал, и Георг на своей части обустроил самодельную студию, в которой репетировал со своим приятелем — барабанщиком Густавом, пока родители и соседи были на работе. Вокалиста у них пока не было, но доморощенных рокеров это не смущало.
«Петь и задницей вертеть любой дурак может, — говорил Георг. — Главное в музыке — сама музыка. Вот научимся по-настоящему классно играть, и от вокалистов у нас отбоя не будет».
Франк, с которым Леон много разговаривал о шоу-бизнесе, отнюдь так не считал.
«Главное в музыке — сексапил, — утверждал он. — А сексапил группы на девяносто процентов зависит от харизмы фронтмена».
Но Леон об этом предусмотрительно молчал, не желая расстраивать друга. Про себя он решил, что когда-нибудь улучит нужный момент и расскажет про Георга с Густавом Франку — вдруг тот и вправду возьмёт их под контракт?
Пока же ребята придерживались собственного правила успеха и всё свободное время посвящали репетициям.
Во время репетиций Густав полностью отрешался от мира и растворялся в игре — кроме барабанов, для него не существовало ничего. С видом просветлённого буддийского монаха он часами сосредоточенно лупил по ударной установке. Леон с Георгом усаживались на старом продавленном диване в противоположном углу «студии» и болтали под тихий аккомпанемент Георговой бас-гитары. Георг с каждым днём становился всё задумчивее, а его музыка — всё меланхоличнее.
В ту пятницу они опять оказались в гараже одни — Густав уже почти неделю болел гриппом и на репетициях не появлялся. Георг был особенно тих и задумчив. Склонившись над гитарой, так что волосы почти целиком закрывали его лицо, он рассеянно перебирал струны. Леон молчал, чувствуя, что другу сейчас не до разговоров.
Побренчав с полчаса, Георг отложил гитару, забрался на диван с ногами и, подперев лицо коленями, некоторое время молча смотрел на Леона.
— Ты офигенный, Вальберг, — сказал он изменившимся голосом. — Я бы хотел… дружить с тобой.
— Мы и так уже дружим, разве нет? — спросил озадаченный Леон.
— Нет, то есть да… — замялся Георг. — То есть… В общем, я имел в виду… вот так…
Георг опустил ноги на пол, резко, с какой-то отчаянной решимостью, придвинулся к нему и, неуклюже обняв Леона, поцеловал в губы.
От неожиданности Леон застыл как истукан, боясь пошевелиться.
— Ты не думай, я не как они, — затараторил Георг, весь пунцовый, видимо, истолковав его ступор по-своему. — Я не смеюсь над тобой. Я это… серьёзно.
Физически ощутимое смущение и неловкость Георга придали Леону смелости.
— Всё о’кей. — Он облизнул губы и робко улыбнулся. — Я тоже хочу… так дружить.
Не то чтобы ему так уж нравился Георг, но достаточно было того, что Георгу нравился он.
***
— Ты что такой загадочно-счастливый? — спросил его за завтраком Флориан.
— Я вчера впервые поцеловался.
— Да-а-а? — шутливо-недоверчиво протянул Флориан, разрезая апельсины, — его обязанности по дому сводились к приготовлению утреннего кофе для Франка и свежевыжатого сока для себя с братом. — Поздравляю! Обскакал брата на два года. Ну, колись, кто она?
Леон порозовел.
— Это… парень, из нашей школы. Он уже давно ко мне неравнодушен. Но я не знал, что ему ответить. А потом я узнал про вас с Франком и…
— …и понял, что можно?
Леон кивнул.
— Твою мать!
— А что такого? — мальчишка уставился на него с вызовом. — Каулиц вон всего на год старше, а уже с взрослым мужиком спит. А мы… только поцеловались.
— Не хватало только, чтобы не только, — буркнул Флориан.
— Фло, ну в чём проблема? Я думал, ты поймёшь меня, если ты сам… А ты, как папаша.
— Лео, послушай. То, что я гей, ещё не значит, что я буду счастлив отдать тебя первому позарившемуся на тебя парню. Я бы не возражал, если бы ты сам этого хотел. Но пока ты идёшь на это, чтобы быть похожим на меня и перещеголять Каулица, мой долг как брата не дать тебе наделать глупостей. И, кстати, о Каулице: они не спят.
— Ты-то откуда знаешь?
— …потому что его мужчине, — невозмутимо продолжил Флориан, — хватает ума подумать о последствиях. В отличие от твоего молокососа, который думает только об одном.
— Мне тоже понравилось.
— Я сказал, никаких старшеклассников! — отрезал Флориан и, захватив свой сок, вышел из кухни, давая понять, что тема исчерпана.
Вошедший минуту спустя Франк мгновенно оценил обстановку.
— Что случилось? — спросил он, присаживаясь и наливая себе кофе.
— Я… встречаюсь с мальчиком.
— Это замечательно, — улыбнулся Франк.
— Флориан так не думает, — вздохнул Леон.
— Он просто волнуется за тебя.
— И напрасно! Мне с ним хорошо… во всех отношениях.
— А что… — в голосе Франка послышались мягкие заботливо-обеспокоенные нотки, противные до невозможности. — У вас уже дошло до «всех отношений»?
Леон почувствовал, как у него запылали щёки.