Внимательно вглядывался он, прищурившись, в сверкающую на солнце синеву фьорда, но не любовался волшебством морского зеркала, нет - ему показалось, что на горизонте он видит крохотную точку. Птицу с такого расстояния не разглядишь, как и тюленя! Китов в это время года не бывает. А значит – только одно остается. Корабль! Но чей? Идут ли враги с войной или возвращаются ушедшие воины с богатой добычей? И долго-долго он вглядывался в эту темную точку, прежде чем отчетливо различил, наконец, с детства знакомый хищный силуэт красного драккара. А потом с радостным ликованием развернул коня и помчался обратно во весь опор, громко крича на ходу:
- Корабль во фьорде! Корабль во фьорде! Они возвращаются!
Едва юноша остановился во дворе невысокой усадьбы, однако довольно-таки просторной, что выдавало жилище человека небедного, как ловко спрыгнул со своего вороного коня, которого тотчас забрали слуги – рабы, захваченные в прошлых удачных походах. Сейчас скакун был весь в мыле, и его следовало напоить и почистить.
- Матушка! – крикнул между тем юноша темноволосой женщине, спускавшейся к нему с крыльца, - Матушка! Это они! У них красные щиты на драккарах! Они идут с победой!
- Чудесно, Олаф! - на лице женщины вспыхнула гордость, - Я знала, что мой сын вернется с победой. Такие воины не могут проигрывать.
- И я так говорил! – радостно подхватил Олаф. Долго, слишком долго мечтал он о возвращении брата из затянувшегося похода! Почти два года прошло, как тот уплыл! И так желал отправиться с ним! Но кто-то должен был оставаться в усадьбе, приглядывать за женщинами. Да брат и ограждал Олафа от тягот войны, от возможной безвременной смерти, это было ясно, как день, и оттого вызывало еще большую досаду. Ведь он уже не ребенок!
А вокруг раздавались радостные крики – жители поселения, услышав, что викинги возвращаются с победой, ликуя, высыпали из домов, бросились к воротам, а некоторые помчались и к берегу. Ведь шли домой их отцы, мужья, братья! Кто-то вернется назад, а кто-то уже сейчас пирует с богами в палатах павших, и его нога никогда не ступит на эти земли.
Драккары медленно подплывали к самому узкому месту – лебединому клюву, здесь фьорд заканчивался и начинался подъем к поселению. На носу корабля, идущего впереди, стоял мужчина с длинными, заплетенными в косы рыжими волосами, непослушными, жесткими и такой же рыжеватой бородой, с колючим и возможно излишне уверенным взглядом зеленовато-карих глаз. Все в нем выдавало предводителя: широкие плечи, сильные руки, каждый жест, каждый поворот головы, и даже легкая полуулыбка, с которой смотрел он на приближающийся родной берег. На вид ему было около тридцати. Но в отличие от брата, который казался еще почти мальчиком, этот был уже зрелым воином, много повидавшим и выигравшим немало сражений. Его ладони загрубели от меча и веревок, кожу обветрил холодный морской ветер, а лоб избороздили ранние морщины. В глазах же его застыли колючие льдинки, которые уже никогда не растают. Такие бывают у тех, кому довелось видеть много смертей: друзей и родных. И у тех, кто убивал сам. Кто видел огни пожарищ над селами и городами, что зажигала его не знающая милосердия рука. Он мог показаться суровым и даже безжалостным, но ведь таким и должен быть конунг.
Чуть позже, когда драккар ударился днищем в песок, спрыгнув на берег, конунг уже обнимал младшего брата, что вырос и возмужал, пока его не было, но все еще оставался ребенком – у мальчика не было ни щетины на лице, ни колючих льдинок в глазах. И лучше. Пусть их не будет как можно дольше!
- Рад видеть тебя брат, живым и невредимым! – Олаф крепко прижал конунга к себе.
- Будет, будет, раздавишь! – тот со смехом освободился. – Пойдем-ка, проводишь меня к дому. Соскучился по родному очагу. Мои люди пусть разгружают добычу.
Олаф радостно кивнул и, не в силах перестать обнимать брата за плечи, отправился за ним наверх, к лошадям. Вдвоем, опередив остальных, они в миг добрались до усадьбы, где уже ждала сыновей кюна Ингрид.
Мать чуть постарела, но все равно еще была хороша, особенно в этом новом цветном платье, специально надетом в честь их возвращения, с уложенными вокруг головы темными косами. Отец, конунг Освальд, такой же светловолосый и пригожий лицом, как Олаф, много лет назад захватил ее в плен на островах бриттов. Сначала она была простой юной рабыней, а после как-то незаметно превратилась в жену конунга и мать его сыновей. Все звали ее Ингрид, но это было имя, данное здесь, как звали ее прежде, в родных краях, не знал никто.