Они враги. Эта вражда, как выяснилось, длилась уже двести лет. Он убил ее отца, она лишила его рассудка и насильно заставила любить себя. Юлия, как и все Медичи, использовала Богдана себе во благо, а на его чувства плевать хотела.
И в то же время не было чего-то, чего бы она ни пыталась добиться сама. Она запугала Драгомира Цепеша, который был для московских ангелов ходячей головной болью; она завоевала расположение Веры; она договорилась с Ягой, понравилась Дракуле и сама проводила эксперименты над полудницей, несмотря на вечно трясущиеся руки.
Она была Медичи до мозга костей. И в то же время, от Медичи она отреклась.
Больше Богдан не сомневался. Он любил. Впервые за долгое время, впервые в его разрушенной жизни сквозь серые тучи пробрался маленький лучик света. Этот свет был лунным и обжигал руки холодом, но к нему херувима влекло, словно мотылька на открытый огонь.
Впервые он был благодарен узам крови. Не будь их, он бы не дал ни единого шанса девке из Медичи. Богдан снял со стены стальной меч и протянул его Юлии рукоятью вперёд.
— Хотя бы держать умеешь?
— Мне не нужно это уметь, чтобы победить.
Богдан вновь хмыкнул от её самонадеянности и повернулся к увешанной мечами стене. Для себя он выбрал коротенький палаш — острый и лёгкий. Вампира этим не убить, но научить манерам можно.
Когда он обернулся, Юлия уже скинула с себя блузку, брюки и бельё. Из одежды на ней был только кроваво-красный кулон в форме слезы.
— Ты не с тем мечом собралась сражаться.
— Я держу оружие и готова к бою. Ты не не говорил, что я должна быть в спортивной форме.
Богдан уже говорил, что она сучара?
Он нахмурился, не в силах отвести взгляд от тела вампирши. Он часто видел её голой, часто прикасался, покрывал поцелуями, любил. И всё не мог насытиться. Каждый раз, даже изнывая от боли и изнеможения, он хотел ещё.
Что она говорила? Меч? Бой? Богдан не мог вспомнить.
— Оденься!
— Защищайся!
Она напала. Сталь лязгнула о сталь, высекая искры из металла. Первый удар Богдан блокировал на чистых рефлексах, от второго увернулся.
А на третьем его взгляд сосредоточился только на груди вампирши. Оторваться он смог, когда Юлия ударила ему мечом промеж глаз.
Хлынула кровь, нос вдавился внутрь, в глазах помутнело. Его так глупо не били с тех времён, когда он был человеком. Порез зарос, перелом вправился, но унижение никуда не исчезло.
— Ну? Я победила?
— Не дождёшься.
— Хорошо. Я могу заниматься этим хоть всю ночь.
Тринадцатая кровь
Голос Веры прорывался сквозь сон.
Она звала Бажена, прорывалась в его сознание, вонзала острые ногти в мозг. Он и прежде чувствовал сильнейшую тягу к ней, сходил с ума от желания и страсти, но сегодня всё было иначе. Драгомир дал парню месяц передышки от уз крови, и Бажен надеялся, что уже успел выкинуть властную блондинку из головы.
Но сегодня...
— Ба-же-е-е-ен.
Он резко раскрыл глаза. Нет. Это точно был не сон и, увы, не сумасшествие. А жаль. Лучше бы Бажен как следует, со всей силы, бессовестно рехнулся. Тогда Вера нашла бы себе кого-нибудь получше, а про него забыла бы.
— Ба-а-аже-е-е-ен.
Он накрыл голову подушкой и попытался себя придушить. Почему-то не вышло.
Вера провела острым ногтем по стеклу его больничной палаты, и этот звук вонзился иглами в уши.
Бажен бросил подушку в угол, встал и подошёл к окну.
За стеклом была она.
Вера помахала ему пальчиками, улыбаясь алыми губами. Ветер развевал её длинные волосы, лунный свет отражался сиянием в красных глазах. Драгомир сказал бы, что для трёхсотлетней бабули Вера слишком плохо сохранилась.
Но лечащий врач был далеко, и его шутки выветрились из головы Бажена от одного взгляда княжны.
Он должен был задёрнуть шторы, но вместо этого открыл окно.
— Хороший мальчик.
Вера просунула в окно ноги, проскользнула внутрь, стукнув высокими каблуками об пол. Вместе с ней в палату ворвался жуткий декабрьский холод.
Она оглядела палату и скривилась от отвращения.
— Что ты здесь делаешь?
— Это я у тебя должна спрашивать, — она хмыкнула. — И... "ты"? Ты забыл, как обращаться к госпоже, ничтожество?
Каждый раз от её оскорблений внутри Бажена что-то обрывалось, и его захлёстывало волной отчаяния. Но в то же время то, каким тоном она оскорбляла, как властно себя вела, нереально возбуждало молодого парня. Он не говорил об этом ни Снежне, ни Скопину-старшему, ни Драгомиру.
Увы, однажды Драгомир прочёл его мысли и сказал, что Бажен — олень.
Благородный и тупой.
Бажен в тот день бросил в него банкой газировки.
— Вера, — он зарылся пальцами в волосы, зачесал их назад. — Ты должна уйти.