Народы безмолвно ожидали их по обоим берегам. «Договор заключен, — сказали они, вступив на твердую землю. — Земля благословлена и освящена. Теперь здесь и там, к Востоку и Западу от Немана земля будет рождать сам-тысячу и болезней почти не будет».
Музыка заиграла. Солнце также светило.
(когда-то в Халдее; пояснительная аналогия)
* * *
Почему эта клумба астр хуже стихотворения?
Стихотворения «О клумбе астр»?
Значит, — первее, свежее жизнь...
Не прикрыть ли вам, гг. писатели, свои чернильницы. Кроме как Пушкин, которым пишется невольно. Ведь у вас не «невольно», а стараетесь?
(перед цветами)
* * *
Хворалось.
И целый день читал К. Тимирязева (о земледелии, «Речи и статьи», «Жизнь растений»).
Какое освежение...
Лучшее самое в нем — отношение к Буссенго (наставнику), к товарищам по науке и общее народное русское чувство науки. В нем есть осколочек Ломоносова, как во всех лучших русских ученых. И до сего времени мы живем духом Ломоносова, и в сущности в науке есть только его школа. Школа прыткости, свежести и единичных открытий.
Его память о Кауфмане («Московская флора») прекрасна. По Кауфману и я определял растения в Подновьи, селе Черном, Растяпове (близ Нижнего). Слова его, что Кауфман «более всех содействовал ботаническому образованию в России», мне кажутся меткими. Вообще в книгах много меткого, но выше всего благородный тон.
Тимирязев — из великих русских натуралистов XIX в. Спасибо ему. Он украсил родную землю.
(на полученном письме Верочки)
* * *
Хоть и мелочь, и не хочется говорить, а все-таки:
Что же эти сменяемые чиновники, без памяти (или с самой плохой) о себе. Все поводят животиками. При малейшей утонченности, проезжая через Москву, они должны бы телеграммой запросить у Тихонраво— ва, Ключевского, Тимирязева разрешения «отпить чашку чаю». И хоть в недолгом разговоре, как освежались бы и благороднели в общении с человеком науки.
Но у них не сердце, а живот. И они «поводят животиками».
(Делянов, Толстой, Ванновский, Боголепов, Кассо, — еще кто-то был)
* * *
...было легко писать. Почему было легко писать «направо» и «налево» — я не знаю. И писал.
Очень просто.
Если бы нелегко — конечно, не писал бы. «Наш увалень ничего трудного не делал».
«Вам надо утереть нос», «вы не честны». Не знаю. Со мной Мамочка, и мне хорошо.
(на корректуре писем Страхова)
* * *
...я себя считаю («себе кажется») самым богатым лицом в XIX в. (в Росс.): чего мне конфузиться и перед кем?
Когда я вспоминаю историю написания «О понимании», — перед кем мне конфузиться?
Были минуты, когда я себя чувствовал между Парменидом, Ксенофаном, — как друг их, ближний их, — между Apaгo, Ампером («биографии» их читал в III классе): ...кто́ пережил эти, такие минуты, м. б. иллюзионные (не все ли равно), — перед кем он опустит глаза?
Я был (бывал) истинно счастлив умственно: кто испытал эти голубые, эти лучезарные минуты, когда вставшие из гробов мудрецы обнимают тебя, ласкают тебя, когда ты чувствуешь себя равным всему благородному и умному в человечестве: то как бы мало таких минут, и хотя бы ты сделал потом что-нибудь глупое, пошлое, подлое (2x2 = 5), наконец, — уже ничто́, ничто́ не унизит.
И меня невозможно раздробить (в моем сознании). Вот в чем дело. И я ступаю вперед, и ни до кого мне дела нет.
История «О понимании» — это сплошная 5 лет поэзия.
(на той же корректуре, с другого поля)
* * *
Скопческое отродье только и могло выродиться в формализм и канцелярию.
Чего же я ожидал?
Чего мир ждет?
(после звезд; третий край той же корректуры)
* * *
Отрицание-то пола и есть корень мирового пессимизма, религиозного пессимизма. Суть вовсе не в евреях, суть (историческая) у нас (извините) в панталонах: поставили вы там минус — и вдруг везде стала Ночь... Ужасная, страшная ночь... Слезы, скорбь, молитвы. «Не хочется жить», «не нужно жить». Цветы увядают, коровы бессмысленно мычат, нет бычков с ними, нет телят у них. Девушки не причесывают волос (не для кого), весь мир сидит неумытый, нечесаный и под конец веков во вшах. Через Авраама («завет») жиды — само в себе ничтожное племя (только с большой и красивой «частью» у Авраама) присоединились к «этому», о чем я говорю, и стали бессмертны, неумирающи. Всё стали одолевать. Вообще тут корень одолений. Кровь начинает иначе бежать в жилах, корова подходит к быку, бык ищет коровы, курица садится на насест, хозяин идет в поле, насвистывая песню, девушка убирает волосы. «Жених! Всеобщий Жених!» Все приходит в «венчание», — нет, лучше в «сговор», эти 3-4 месяца перед свадьбой, когда невесте шьют платья и жениху она же стыдливо пришивает пуговицы «кой-куда». Весь дом убирается. Вносятся цветы.