Если «книги» прошли, неужели не пройдет «Современник», «Заветы», и вся «традиция», и осел, «40 лет стоявший на славном посту»?
(«новейшая русская литература»)
* * *
Ах, этот серп молодой луны, серп молодой луны, серп молодой луны...
Нет, не молодой, а юной. Когда луна еще девочка.
Один рог, другой рог.
Эти «рога» завораживают сердце на всем Востоке.
Уже, уже, уже... до линии и точки. Один Рог.
Но и с другой стороны, суживается, суживается, в линию и опять в точку. Другой Рог.
Между ними открыто, шире. Все с такой безумной постепенностью.
С ума сходишь. И персы, мидяне, евреи, греки с ума сходили, думая о своей Луне и видя юную Луну на Небе. Когда луна девочкой, и все небо девственно.
Безумие дошло до того, наконец, что они обожествили Луну и начали ей поклоняться.
И «всему воинству их», звездам. Множеству.
Но главное — Луне. Потому что звезд нельзя рассмотреть, а Луна «вот-вот в ладонях».
«Смотрит на нас», «мы на нее».
До сих пор евреи, при рождении молодой луны, выходят во двор и подскакивают кверху. «Так хочется». И трепещут, и волнуются.
Чистая луна. Бледным золотистым серпом она нам реет в темном небе, разливая волшебный свет...
Она волшебница. Кто устоит против ее волшебства...
И колдуны и колдуньи на земле ворочались в своих черных норах, думая чем-нибудь попользоваться от луны!
Разве это можно? Корысть от луны... «У, демоны!» И их ненавидели, боялись и убивали.
Открыто, ясно народ, женщины, дети, старики, мужи — выходили «встречать свою Луну». Быстрейшие поднимались на горы Ливана, За- гросие, Синая, чтобы «первым увидеть Рожденную Луну». И, сбегая вниз, где был народ, кричали: «Уже! Уже!!..»
И весь народ подпрыгивал, а вестника, как «доброго ангела», άγαθόν άνγελον, награждали подарками.
Прошли века. Гул Луны докатился и до Запада. Уже римские корабли приставали к берегам Сирии, Финикии. Вся Малая Азия покорена. И в III в. по Р. X. императрицы Юлия Домна, Юлия Маммея, Корнелия Салоница, Этрусцила, — стали помещать поясное изображение свое (на денариях) в серп молодой Луны.
«Мы рождены от луны, и мы даем луну».
~
И мусульмане, сурово выкинувшие из религии и ритуала всякие «изображения», не могли устоять перед одним: Девочки-Луны на небесах.
~
Луна умывается в росе. И мусульмане, и евреи передают шепотом из поколения в поколение: серп месяца всегда должен быть омыт.
(в Киеве летом 1913 г., около Ильина дня; у Гро-нофе)
* * *
9 июля
...он шел по косогору, справа которого высились небольшие сложенные из известковых плит хижины. Они больше походили величиною и видом на загоны для скота, нежели на человеческое жилище.
Перед каждым был небольшой камень, на котором можно было присесть.
Не на всех, но на некоторых сидели темные фигурки их, — скромно опустившие глаза. Закат солнца розовел на их щечках.
Моряк шел и шел и пропустил уже многих. Все сидели безмолвно. Наконец он остановился перед одною и, ласково положив руку на голову, сказал:
— Приветствую тебя, сестра моя. Во имя богов твоих и моих, дай отдыха моим усталым ногам и прохладного питья. А я дам радости тебе и твоим родителям.
Личико ее немного зарделось. Подняв робкие глазки, она застенчиво сказала:
— Войди, Господин мой, в хижину родителей. И да будет силен твой вечер, а ласка за мной.
И, подняв занавеску над дверью, они переступили порог.
Мать и старый отец приветно улыбнулись ему. Отец сейчас же подал ногам воды, а старуха вышла и через минуту принесла козий сыр, молоко и немного вина и плодов.
Ели.
Старуха, подняв занавес над дверью, выглянула на двор. И, увидя серебристые рога молодой Луны, сказала молитву:
— Двурогая! Даруй росу твоей и моей дочери и крепкое стояние ему.
И, постояв еще, вернулась. И долго слушала вздохи любви.
Трирема тарентинская отплывала только на четвертое утро, и моряк остался в хижине бедных людей и второй вечер, и третий вечер.
На четвертый день с утреннею звездою он поднялся, чтобы идти. Услышав шорох за собою, он обернулся. В ту же минуту старушка обвила тело его руками и поцеловала долго в уста.
Он обнял ее ласково и тоже поцеловал ее сухую и черную руку. Она раскрыла пальцы и опустила ему большую медную монету: «В дороге может случиться нужда». Он кивнул головой.
И ушел. Она вернулась.
Тихонько отодвинула полог и увидела зардевшееся личико дочери и совсем маленькие перси и чрево выпуклое, крепкое и пушистое, как щечка персика.
Благословив спящую, отошла и легла к мужу. Но долго не могла заснуть, втягивая расширенными ноздрями насыщенный воздух.