— Вы уже старый человек и к тому нездоровы, — а у вас в голову лезут бесстыдные мысли! Разве можно об этом думать, когда вы пришли за делом, чтобы вымыться и, может быть, облегчить себя.
Пораженный и в свою очередь испуганный упреком за бесстыдство купец положил покорно рубашку на диван и пошел весь нагой за (нагою, вероятно? как же мыть, не будучи нагою, т.е. лить шайками воду и пр., одевшись?) женщиною. Здесь, добрый час, она спокойно и так же невинно, как те «дикари без фартуков», она мыла купца, — в тех обычных формах, как это происходит, т.е. кладя на лавку то животом, то спиною, моя ему голову, — когда он столь долго видит ее «всю» перед собой, — и окачивая «во весь рост» начисто тепловатою и прохладною водою. Наконец, при нездоровьи, — вероятно, и паря водою.
У нас в Луге была горничною тамошняя лужская мещанка; и когда мы переехали на дачу, — то раздались какие-то смешки в связи с этою горничною. По расспросам оказалось, что наша дача была недалека от «собственной дачи» петербургского священника (вот воображают, что в Петербурге все «как в Петербурге», — а есть и как «внутри» России), который, ходя в баню, тут же у себя всегда берет мыть себя свою кухарку, «стародавнюю». «Сколько лет ему, старик?» — спросил я. «Нет еще. Лет 50». — «И матушка есть?» — «Жива. Есть». О детях не спросил. «Кухарка старая?» — «В летах. Но еще не старуха». «Так обыкновенно», — и явно при живой матушке это возможно было на почве абсолютного покоя всех трех в отношении пола, т.е. им «никому ничего и на ум не приходило», и «глупостей», конечно, никаких не приходило, ибо именно они «скрываются», «застенчивы».
~
Теперь я перехожу к этому «застенчиво». Если вернуться к Шперку, то собственно мое чувство «не взглянуть» на чем основывалось? Испуг взглянуть, отвращение взглянуть? Мы с ним о всем говорили, — и между прочим, он много рассказывал мне о своей половой жизни или (он был студентом) о случаях из половой жизни товарищей, о каких случалось ему узнавать, из рассказов, из фактов. Ни малейшей застенчивости при рассказах ни он, ни я не испытывали. А случались и «казусы» в рассказываемом. И здесь (полная научность!) мы должны отметить набегающий штрих: «Рассказывать — рассказывай, но не взгляни!» И еще: «о третьих — да: но без перехода в ты». В рассказах о поле, если перейти мыслью к мировой литературе, есть «они» и «он», за забором и не видно: но тотчас же паралич и невладение членами, в виде неодолимого стыда, являются, как только разговор или беседа коснется местоимения второго или первого лица. — «Ну, а как это у вас?» — «А вот, со мною был раз случай»... Речь обрывается. Невозможно ни говорить, ни слушать.
«Слушание» и «речь» возможны лишь, если разговаривающие переступят какую-то разделяющую их линию, если уже до разговора — в знакомстве, в общении — они страшно и совсем особенным образом приблизились друг к другу, коснулись какими-то «краешками», как две капельки воды, сливающиеся между собою; когда в точке прикосновения появилась «общая душа», «одна душа», — может быть, третья и новая по отношению к их двум. Такой близости совершенно нет и не может быть между лицами одного пола, — но между лицами противоположного пола она бывает и вообще легко возникает. Отсюда поразительное явление. Между мужчиною и мужчиною (и, кажется, между женщиною и женщиною) совершенно не бывает «таких разговоров», и как-то их совершенно нельзя представить себе; абсолютно никогда «любопытства в отношении этой темы» между двумя братьями, между двумя сестрами и — уже абсолютно никогда («чудовищно!»), если бы хоть мельком и шутя «этих вещей» коснулась в разговоре мать с дочерью, отец с сыном и т. д. Тут это так же исключено, как случай в Финляндии или в Луге!! Ничем так не мог бы оскорбить отец взрослого сына, мать взрослую дочь, — и так страшно пасть в своем авторитете отцовства и материнства, как если бы отец стал спрашивать у сына, «где он проводит поздние вечера», или мать дочь — «об интимностях ее влюбления». На этом основано то горестное и всеобщее, что «приходится узнавать от прислуг» и «от товарищей». Между тем это вековечно неизбежно, — ибо в отношении прислуг и товарищей хотя «вуаль» есть, но она не так страшно уплотнена и неразрывна, как между детьми и родителями. «Вуаль пола» между детьми и родителями страшно плотна, толста, непрозрачна, непереходима! Это не «вуаль», а каменная стена, хотя она есть именно «скрывающая все вуаль»...