Если они были так важны: то ведь как радостна должна была быть мысль для того и как постарался ее запечатлеть «великими храмами»: что смерть есть не смерть, а начало Вечной Жизни.
Прежде всего здесь висит треугольник, и это так странно вместо ожидаемого или нужного фартука, т.е. приблизительного четырехугольника, что нужно сделать усилие, чтобы не представить себе Д, который составляет сторону пирамиды. «4 фартучка египетские» — и пирамида готова. Ведь никем не разгадано и то, почему в могилу взята именно пирамида. Но если бы мы могли понять, зачем и по каким «соображениям и тенденциям» египтянка носила треугольные фартуки, мы приблизились бы и к пониманию, почему выстраивались именно «пирамиды». Суть ее вовсе не в том, чтобы оканчиваться острою верхушкою. Суть в том, чтобы стороны были — треугольники.
Зачем эта лесенка: что́ она? Какое-то «восхождение», п. ч. по лестнице «подымаются». Или — нисхождение. Во всяком случае движение не по горизонтальной, а по вертикальной линии. Будет ли это «восхождение на небо» или «нисхождение в ад» — представления лестницы не избежать.
Но вот странные, неизъяснимые рисунки «скончавшихся египтян», которые изумительно каким образом не были переданы никогда в «истории египтян», хотя с первого же взгляда очевидно, что тут выражено нечто, что нам никогда не приходило на ум и что составляет какую-то специальную мысль за 1 и 3000 лет до Р. X., и одного юного Египта. Как «такую специальность» было не отметить?
Вот все варианты этого, какие я зарисовал в атласах ученых экспедиций. А я поспешил, конечно, зарисовать все.
Везде — он «умер» и его оплакивают: но не только не умерла, но восстала к жизни та часть, какая у живого часто дремлет, большей частью дремлет; и которую живой прикрывает таинственным А. Он не прикрывал себя сзади, п. ч. сзади она прикрыта его телом. А с боков: именно потому, что «уснувшая» эта часть не видна.
Записи, не вошедшие в основной текст «Сахарны»
22.1
Да не будет наслаждения «с женщиною» — будет наслаждение в одиночку. Т. е. онанизм.
И алкоголизм, и особенно зов к нему есть просто онанизм и зов к онанизму.
(любомудрам вроде А. Храповицкого)
* * *
Май/начало июня 1913
Удивительно, что русского писателя русские писатели и не представляют иначе как что он, конечно, ненавидит Россию, не уважает Царя, презирает правительство и только временно сдерживается, что не делает явного «выступления». Но «внутренний образ мыслей его», конечно, «благонамерен», т. е. самый красный.
И когда он просто есть русский писатель, даже без всего «правого» в себе, — на него накидываются как на чему-то изменника. Чему и почему?
Это даже не столько трагично, только водевильно. Этот водевиль был разыгран с Чеховым. Но не удалось.
Да, конечно, если бы я почувствовал хоть каплю внутренне, про себя, молча в ночи (ненапечатанной) правды в эмигрантах и любви их к России, я на руках их принес бы в Россию и поцеловал бы руки им.
Но не верю этому, не верю! не верю!
Лжецы, крикуны, хвастуны (больше всего), тщеславны.
Великие грешники самой поганой формой греха — самолюбием.
«МЫ».
И на таких я поднял палку. «Не надо пускать в Россию».
(4 июня; получив обратно от Фл. статью Философова из «Речи», со словами: «Такой газеты я никогда не видал и не знаю и, конечно, не буду возражать»)
* * *
Я мог бы любить литературу не как выражение России, п. ч. можно выражать и ее пьянство, и ее безумие, и что́ же тут любить.
А как плоть ее благородства и величия.
И ненавижу, п. ч. ее нет (т. е. нет такой литературы).
* * *
Ведь Александр Боржиа «был правильно рукоположен»...
(отречение Булатовича и других, — с угрозой всей Московской компании. 21 мая 1913 г.)
* * *
Один чиновник рассказывал о «сих старцах», что они дремлют в заседании. Дремлют от старости, темноты и равнодушия. Он повел рукой, рассказывая (как «махнул»): «Один велел поставить у ног чашку. И вот, когда мокрота соберется к горлу, он открывал слезливые, скверные глаза и отвратительно по-мужичьи откашливался - выплевывал в чашку слюну или мокроту. Сделав это, — он опять закрывал глаза и погружался в спинку важного кресла».
Не знаю, чего «решения» этих господ стоят; и важные «постановления». Мне кажется, нужно уклониться от сих исторических обстоятельств. Переломить их невозможно, «убедить» их нельзя потому, что они все спят. Антон, которого (по тому же рассказу) П. не называл иначе как Антошка, и взял «палку», — «рано встав» и назвав себя «капралом». Ну и пусть машет и колотит. Приходится поклониться: и просто делать в истории свое дело. ДЕЛО ИСТИННОЕ - никогда не пройдет. Верьте сказанному: «Ни тайная молитва, ни тайное добро — у Бога не будут забыты».