БЕССМЕРТИЯ ДУШИ,
ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ,
ПАМЯТИ БОГА,
СОВЕСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ,
без чего вообще у вас — и в журналах, и у Боклей, и в придворной жизни, и У чиновничества — рассыпается все мелкою крупою, которую расклевывают воробьи. Верен и Аминь».
Хорошо теперь Василию Осиповичу. Пошел он со своей бороденочкой и дьяконовскими волосами ковыляющей походкой «на тот свет», не сняв даже мундира своего «Ведомства». Идет, ничего не думает, точно читает свои «столбцы» (мелкое письмо XVII века, разных «приказов»). Без ответа и без страха, с одними столбцами:
И встречает его Господь Иисус Христос словами:
Верным тебя послал, верным ты возвращаешься. Иди, сын мой возлюбленный, семинарская голова, — вот тебе и куща заготовлена, и давно дожидается тебя там твоя спутница... Видишь, сияет вся, что остался верным ее друг, и оба вы, верные мои, теперь загоритесь вечными звездочками на северной части моего неба, в странах православных и русских.
* * *
Это вещь совершенно недопустимая, чтобы дети не уважали и не любили родителей или ученики не уважали и не любили места, где они воспитываются.
— Что́ же их бить прикажете?
— Нет. Но быть самим такими и так поступать, чтобы этого никак не вышло.
— Значит, им во всем потакать?
— Тогда-то особенно они будут презирать семью и училище, как людей безвольных и ничтожных. Нужно быть «прекрасным я» семьи и школы; из «прекрасного я» вырастает прямая и откровенная, не поступающаяся ни на пядь деятельность.
Нужно, чтобы семья была мудрее детей.
И нужно, чтобы школа была добродетельнее учеников.
Тогда, кроме больших уродств, им все подчинится.
* * *
Но вот что́ нужно еще иметь в виду, о чем я должен предупредить Братьев русских: что ведь «завет»-то в самом деле был заключен и не разорван до сих пор. И он не разорван единолично с каждым израильтянином, пока он обрезан, т.е. с каждым обрезанным. Бог решительно ничего еще не потребовал от Авраама и, след., от всех сынов его: и еврей м. быть вором, процентщиком, банкиром, газетным сотрудником, может ни разу не заглянуть в Библию, никогда не молиться, быть атеистом, Левиным, Винавером: все равно лежащая на Боге сторона обязанностей (у них это почти юридический «договор», «вексель») — остается, й Бог, между прочим, ему оказывает покровительство, защиту, поддержку. Поэтому однолично ли мы с ними имеем дело или — «со всеми», нужно быть в высшей степени осторожными в отношении этого «чего-то», что у них стоит за спиною и, в сущности, толкает ко всем победам.
Нужно сосредоточиться на «договорной» стороне их веры. Договор — дело точное. И «толкающая вперед сила» перестает стоять за спиною еврея, как только он не есть более «отрок возлюбленный, на котором — все Мое благоволение» в отношении этой силы: т.е. как только не исполнена человеческая сторона обрезания.
...........................................................................
Какая?
............................................................................
«Закрой опять».
Тут-то и черный ужас. Поколебать «открой» — значит поколебать корень, от которого все начало расти.
А оставить «открытым» — значит примиряться с банкирами, биржей и атеистической сволочью, так как у них ведь у всех «открыто», а Бог, кроме этого одного, не потребовал ничего от Авраама и всего потомства его.
Черные ужасы истории. Черные ужасы особенно будущего.
* * *
1913, май
Евгения Ивановна, вся рассыпаясь в милом смехе, проговорила:
— «Дважды два» именно — не «четыре».
— В жизни.
— По поступку нельзя осудить человека и даже — судить о нем.
(рассказ о М. П. Соловьеве)
* * *
Всякая девушка ночью томится, — почему к ней никто не приходит, почему она одна?
Очень просто.
И вполне хорошо.
Разве что сухая земля ожидает дождя — не хорошо?
(к вопросу о том, надо ли попов драть за бороды) (за набивкой табаку)
* * *
Когда танцуют — не вспоминают о священнике; и когда воркуют под кустом — тоже не вспоминают.
Священник должен уметь ждать.
И он дождется.
За воркованьем надо улечься — и его позовут (обряд венчания); родится у них через год ребенок — и опять позовут; умрет он (реб.) — и его тоже позовут.
Пришла няня и сказала погруженной в Шиллера матери:
— Что-то ребеночек першит...
И, выронив на пол (увы!) «Орлеанскую Деву», мать бежит в спальню и дает «Сереже» ромашки с теплой водой на сахаре...
Это так жалостно, так грусти достойно, но это — так!