— Нет, не хотим (выкупа не даем, денег не платим).
Что, спрашивается, — что́, спрашиваю я у гг. Троицкого и Покровского, — ответил бы по мысли Моисеева законодательства раввин, т.е. что́ говорит или имел в мысли сам Моисей, т.е. его устами говоривший «Бог израилев»?
Что́?
Пусть евреи ответят. Пусть ученые скажут.
Я же скажу, и никто не сможет потрясти моих слов, что раввин сказал бы и должен сказать единственное:
— Тогда, если вы выкупа не даете, — давайте самого младенца для заклания его на жертвеннике и сожжения «в сладкое благоухание Богу нашему» (вечное повторение Библии о жертвах).
Это точно, как алгебра, как таблица умножения. Как вексель и уплата. Идея человеческого жертвоприношения содержится во всем законодательстве Моисея, — и его не видят только совы, не видящие днем. А решительно всякий еврейский раввин об этом знает. Потому-то и происходит описываемое дальше г. Соколовым:
«Раввин получает ответ от родителей, что они желают выкупить младенца, — и ему подают блюдо, на котором положены деньги. Раввин берет деньги, называемые выкупом, благословляет младенца и уходит. Выкупная цена при этом бывает неодинакова: она зависит от материального благосостояния родителей выкупаемого (какой термин!) и той степени уважения, каким пользуется раввин; назначение же ее — служить заменою жертвы искупления, приносить которую, как и всякую, впрочем, жертву, евреи лишились возможности со времени разрушения второго Храма Иерусалимского» (стр. 469—470).
Вот картина всего дела, о котором помнит всякая хижина еврейская, и, выдавая деньги («денежка счет любит»), всякие отец и мать еврейские знают, что они платят за дело, а не за словесные разговоры, оплачивают не церемонию прихода к ним раввина, а чтобы ему чего-то другого, настоящего, не дать, именно не дать 40 дней назад родившегося младенца. Но раввин приходил за младенцем. Вот пункт дела, в котором зерно всего. Конечно, никаких (теперь) «жертвоприношений» у евреев нет, ни животных, ни человеческих; животных нет, ибо нет Храма, синагога есть только «училищный дом», без всякого освящения и святыни в себе. Но когда был Храм и жертвы приносились, — часть их приносилась взамен долженствовавших бы приноситься в полной мысли человеческих жертвоприношений, отмененных по милосердию к евреям Божию, но вообще-то даже и не отмененных: ибо Саул был отвергнут Богом, не принеся в жертву Ему царя побежденного племени. Это не «язычество», г. Покровский, это «правоверие» израильское. Вы совершенно ошибаетесь. Но оставим древность и вернемся к «теперь». Идея человеческого жертвоприношения и теперь жива и насущна в Израиле, официальна в нем: она поддерживается и частично есть в обрезании, а другая часть, «вексельная» и «бумажная», содержится в денежном выкупе. Соединив разорванные части в одно, мы и прочитываем то самое, о чем ведется столько споров.
Но, конечно, они не вкушают, не едят ее: ибо сказано в «Левите», в 17-й главе:
«Если кто из дома Израилева и из пришельцев, которые живут между вами, будут есть какую-нибудь кровь (т.е. в пище, в Пасху или в будни), то обращу лицо Мое (говорит Господь) на душу того, кто будет есть кровь, и истреблю ее из народа его».
«Потому что душа тела в крови, и Я назначил ее вам для жертвенника, чтобы очищать души ваши, ибо кровь сия душу очищает».
«Потому Я и сказал сынам Израилевым: ни одна душа из вас не должна есть крови, и пришелец, живущий между вами, не должен есть крови».
Очищает душу кровь. Это закон, канон. Когда евреи умываются, т.е. плещут себе в лицо воду из сосуда, куда накапала кровь обрезанного, как и могель, когда берет в рот кровь обрезанного, они, может быть, чувствуют от прикосновения, от вдыхания «с ароматическими веществами» это своеобразное очищение души, облегчение души, снятие грехов и мрака и уныния с нее «в жизнь вечную». Тут те неисследимости юдаизма, осязательную сторону коих мы видим (все-таки видим), а проследить мысль не можем. Однако читаем: «кровь сия душу очищает».
Это официально.
Это прямо.
Смысл «юдаизма», конечно, представляет мировой интерес. Тут и наука, и религия, и философия. Это гораздо выше и обобщеннее «случаев на улице» и тревог «наших дней». Меня поражало, каким образом ученые, «совы днем», не видят и как-то не замечают того, что, конечно, они читали (но «днем» с «совиными глазами») больше и чаще моего. Но не видят. «Все пишут диссертации», а в диссертации кровь не течет и она вообще не зряча. Не интересуясь вовсе происшествием у нас на юге (мало ли сотнями гибнет и губится людей! мало ли «незаконнорожденных» детей ежемесячно убивают сами христиане), — я в горячую минуту споров высказываю несколько религиозно-исторических тезисов, которые уж теперь-то не могут быть не замечены и не обратить внимания ученых на дело, которого они непостижимо не понимают и не видят.