Посмотрите, как они упорно все, — и интеллигенты, — держатся за свое «кошерное мясо». А уже «кошерное мясо» содержит в себе полную мысль жертвоприношения, и — человеческое жертвоприношение включительно.
В «вечер Бейлиса»...
Все русское «дым»...
Мечта. Слезы. Вздох. А у евреев все реально. Вот в чем дело.
Разве присуще русским достигать, добиваться? Это — «немецкое западное начало», и — совершенно не православно.
* * *
Вчера с вечера все звонили по телефону: один —
— Это квартира г. Розанова?
— Да.
— Кто у телефона?
— Розанов.
— Сам г. Розанов?
— Да.
— Поздравляю вас с окончанием процесса Бейлиса. Оправдали.
— Кто говорит?
— Поздравляю... от лица Шнеерсона...
— От какого «Шнеерзона»?
— О котором вы писали в вашей поганой газете.
— От поганого дурака слушаю.
Другое насмешливее:
— Звонит председатель русского студенческого кружка.
— Здравствуйте. Очень рад. Что?
— Мы решили обратиться к вам... пожалуйста, извините за беспокойство... Как вы думаете: нужно же реагировать как-нибудь на решение киевского суда?! Что́ же, неужели забыть мальчика Ющинского?!..
— Первым делом — отслужить панихиду по нем в Казанском соборе. Если бы не согласился местный священник, следует обратиться к свящ. Буткевичу.
— Да. Мы уже говорили с ним. Но что́ же еще? Неужели не реагировать?..
Я вошел во вкус:
— И, идя по Невскому, — дать по морде какому-нибудь еврею, сказав: «Это вам в память Ющинского...»
У телефона все время, кроме говорящего, слышны голоса. Чувствуется общество.
— Официально за это взыскивается три рубля, и я готов уплатить за студента. Охотно бы и сам, да стар...
Шум, хохот. Положили трубку. Догадываюсь, что евреи и насмешка...
Утешение, что все-таки я им сказал в лицо настоящее чувство.
* * *
Печально, скучно, тоскливо. Решение присяжных... Оно отразило добрый русский характер, немного вялый русский характер, истомленный пассивным слушанием множества речей и в этой истоме скорее сказавший «не знаю», чем «не виновен»... Притом, «приговоры присяжных» в последние годы таковы, что по ним скорее можно умозаключить о нежелании вовсе «судить», нежели о желании правильно «рассудить». «Наше дело — сторона», — говорят обыватели, как бы мотая головой: «свой — своего не судит», «пусть судит царь и закон»... «Мы такие же грешные, слабые: и как мы осудим чужой грех?»
Все это так, если бы не такой жестокий случай: ведь швайкой мозги ковыряли.
Насколько русские дремали, настолько евреи встрепенулись... Обломовщина, среди которой как же им и не «хозяйничать».
Тяжело русскому. Что́-то будет и куда пойдет дальше. А куда-то «пойдет». Евреи после такого триумфа, конечно, не остановятся. Вероятно, потребуют отмены «черты оседлости» и процентной нормы в учебных заведениях. И, по всему вероятию, достигнут. Богаты. Сильны. И в их руках печать.
«Возложим печаль на Господа», — как говорят русские. А и в самом деле, что же вообще делать, как не вооружиться русским терпением?
Было крепостное право. Вынесли его. Было татарское иго. И его вынесли. «Пришел еврей». И его будем выносить. Что́ делать? что́ делать? что делать? Пришла болезнь — как же ее не вынести? Смерть придет — и ту вынесешь. Все вынесешь, когда «Бог велел».