О, девушки и мужчины: топчите копытами, раздирайте рогами это проклятое скопческое отродье. Гоните его за забор. Скорее гоните из сада своего: смотрите, это резчик-скопец подкрадывается к вам с кривым ножом, чтобы отрезать то́, что́ ему самому подлецу не нужно.
(на корректурной форме «Писем Страхова». 25 июня 1913 г.)
* * *
Социализм пошел в кабак...
Впрочем, все явления теперь пошли «в кабак»...
Вот это и волнует, и борешься. А не против самого социализма. Он груб, механичен. Но не таково разве теперь и духовенство? Он бесчеловечен...
Все явления идут к гибели. Что́ за эпоха? [Вырождаются революции, как и монархии.] И неужели это конец истории?
(28 июля 1913 г)
* * *
Горнфельдишке никак не хочется, чтобы утвердилось, что Гоголь не был реалистом (полемика против «Испепеленного» Брюсова). Как жиденок, он боится от себя сказать, что русская жизнь есть паскудство, и он прячется в лесу гоголевского творчества, с криком: «Не ищите лес! Он утверждает нас в идеях, что русские — паскудники и все русское есть паскудство».
Меrci. Но это есть вообще трафарет «еврейского восхищения перед великой русской литературой». Они не вспомнят Карамзина, им не нужен Жуковский и Батюшков. Но «русские реалисты», но «русские нигилисты» для них священнее Торы.
Тут то́ особенного и хорошего, что «обвелось красным карандашом» реалистическо-нигилистическое направление русской литературы. До прихода еврея это казалось или еще могло казаться зовом к лучшему. С приходом его всем стало видимо, что это «разло́м» России, клич — «на сло́м Россию».
И — приход еврейского царства, еврейского банкира, с литературой «Муйжейля», «Тана», Шелома Аша и Юшкевича...
(на конверте полученного от Цв-ва письма)
* * *
Обряд церковный весь свят.
Но управление церковное давно уже не свято. И «постановления» высшей церковной власти нисколько не равнозначны догматам и оспоримы как все человеческое и обыкновенное: ибо составляются и произносятся в обыкновенном человеческом порядке.
Между тем все силятся приравнять «постановления Синодального управления», в основе коего часто лежит доклад Скворцова или личный пыл Антония Храповицкого, к чему-то непререкаемому, священному. Тут есть путаница и неясность, — таковая же, как если бы кто требовал, чтобы распоряжение Совета министров приравнивалось священным главам «Русской Правды».
Но отчего, отчего наши канонисты, наши духовные журналы, наши богословы не разрабатывают, не освещают, не обрабатывают стальным напильником эти надвигающиеся туманы и неясности церковной жизни.
«Мы вообще ни о чем позднее XI века не говорим». О, археологи...
* * *
— Постыдно жить на содержании у своего имущества, не работая. Имущество — орудие «развернуться», «приложить силы», «показать талант».
(Евг. Ивановна)
— Да и опасно: «прогонят в шею» в конце концов. Нужно быть вторым супругом своего богатства, а не обирающим это богатство любовником.
(Розанов)
...бабушке было уже 76 лет; она хворала, лечилась — но ка́к и что — скрывала. Это лето она все делала клумбы цветов, планировала, копалась и спешила. Раз и говорит мне:
— Посмотри, Женя, как все хорошо.
Я смотрела. Она молчала. И прибавила, нагнувшись ко мне:
— Все хорошо, Женя... Все, все... Если бы не смерть.
Кроме этих слов, она никогда ни разу не сказала о болезни.
В эту же зиму она умерла. У нее был рак.
(из рассказов Евг. Ив., Сахарна)
* * *
— Если я в темной комнате наткнусь на косяк, я говорю: «Pardon». Это привычка и воспитание. И неодолимо.
«Да, — подумал я, — а демократ, наткнувшись, немедленно дает в рыло». Эту Евг. Ив-ну замусоренный демократишко называл «кулаком» и «эксплоататоршей» за то́, что она отказалась исполнить его совет — «пускать всех есть ягоды» в своих виноградниках.
* * *
Прокатилось колесо, пропылило, потом свалилось в канаву.
Эта канава моя могила.
Так я умру.
(в мыслях о своей смерти)
* * *
— Не любят писатели России.
— Ну, что́ же: зато́ любят святые.
Щедрин не любил.
Тоже и Гоголь с Мережковским.
Но вот любил Дедушка Саровский.
И пойдем с Дедушкой. А от Мережковского с Бонч-Бруэвичем уйдем. Из греха родилась наша литература. И в грехе умирает.
От сатир Кантемира до «Рассказа о семи повешенных».
— Во всей России только мы хороши, писатели.
Ну, оставайтесь с «хорошим», господа. А мы терпеливо подождем, пока вас закопают.