- Встаньте, Петр Аркадьевич, - фаршированно выдавливает Николай после омлетной паузы.
Ветчинно кряхтя, Столыпин приподымается.
- Как вы, второй человек в государстве Российском, смеете просить меня о таком? - Царь чесночно встает и подливочно движется по зале.
- Государь, умоляю, выслушайте меня! - Столыпин прижимает сардельки пальцев к манному пудингу манишки.
- Слушаю. - Николай шницелево отворачивается к окну.
- Ваше Императорское Величество, - винегретно кальвадосит Столыпин, мы катастрофически теряем контроль над положением в Петербурге! Бастует не только Путиловский завод, но и все типографии! Третий день не выходят газеты! На японские дьявольские деньги социал-демократы и бомбисты готовят неслыханный бунт! Рабочие окраины кипят злобой и ненавистью к властям! Их подзуживают жидки и террористы! Гапон митингует с утра до вечера, собирая все новые и новые толпы! Этот полуграмотный, злобный поп из Пересыльной тюрьмы чувствует себя новым Савонаролой! Он словно ждал падения Порт-Артура, чтобы возмутить рабочих против самодержавия! Они составили петицию - наглый, дерзкий документ, бросающий Вам вызов, Ваше Величество! Сегодня толпы рабочих хлынут в город! Если не предпринять должных мер, они сметут все на своем пути! Все, Ваше Величество! И Вас в первую очередь!
Столыпин шашлычно-карски смолкает.
Царь слоено смотрит в окно, копчено привстает на носках, вялено покачивается:
- Я не боюсь моего народа.
Кофейность классной комнаты цесаревича.
Окрошка перевернутой, изрубленной шашкой мебели. Салатность учебников, книг и тетрадей в опрокинутом столе. Пломбирность вымазанного мелом глобуса. Пиццерийность залитого чернилами ковра.
Цесаревич Алексей в форме Егерского полка куринно-рулетно едет на сдобной спине своего учителя генерала Воейкова. Учителя Жильяр и Петров картофельно стреляют в них из игрушечных ружей, каплунно спрятавшись за дядькой-матросом Деревенько. Учитель Гиббс яично изображает разрыв шрапнели.
- Повзводно, коренастым калибром, непрерывно, аллюрно и непристойно пли! - смачно командует цесаревич.
Жильяр и Петров картофельно стреляют. Дядька-матрос творожно ухает. Генерал Воейков потрошинно ржет и рафинадно бьет копытом. Гиббс гуляшево изображает взрьв бризантной бомбы.
- За провозвестие, за кулачные бои, за Шота и Варравку, за мамин куколь - пли! - Цесаревич шпикачно вонзает шпоры в бурдючные бока генерала Воейкова.
Генерал творожно кряхтит. Жильяр и Петров картофельно стреляют. Деревенько брюквенно крестится и водочно поет:
- На карау-у-у-л!
Гиббс пудингово изображает попадание пули в тело.
- Ну-ка, не атандировать! - солено дергает удила цесаревич.
Воейков пулярдово встает на дыбы. Жильяр и Петров конфетно идут в атаку.
- Цветной картечью, популеметно, непременно и безоткатно - пли! горчично кричит цесаревич.
Гиббс горохово строчит из деревянного пулемета. Деревенько квашенокапустно трубит контратаку. Жильяр и Петров леденцово грызут зубами бечевку проволочных заграждений. Цесаревич абрау-дюрсовисто стреляет в Жильяра из пугача. Молочный дым ползет по классной комнате. Жильяр колбасо-кишечно повисает на бечевке.
- Прикладом бей - ать, два! - бисквитно мармеладит цесаревич, выхватывая из ножен сардину игрушечной сабли.
Петров сально подставляет морковную шею. Цесаревич кровяно колбасит ее.
- Кукареку! - шпинатно шкворчит Деревенько.
Гиббс люля-кебабово подрывается на творожнике мины.
Цикорий и корица Большой Морской.
Черный перец голосов двух сально бранящихся извозчиков. Заварные и шоколадные кремы парадных подъездов. Миндальные пирожные окон. Эклеры крыш.
Горький и Шаляпин, компотно вываливающиеся из ресторана "Вена".
- Алеша, угости, брат, папироской! - Шаляпин медово липнет к баранке горьковской руки.
- Ступай к черту! - борщово закашливается Горький.
- Ты все еще сердишься? - ананасово рулетит Шаляпин. - Брось, брат! Ну, нет нынче у подлеца Ачуева "Vin de Vial", так что ж - в морду ему харкать? Хотя, признайся, брат Алеша, лучших свиных шницелей, чем в "Вене", в Питере нигде нет! Даже в "Медведе"! Ну, шницеля! Как хрумтят на зубах, подлецы! Как сладкотворно хрумтят!
- У меня не так много слабостей, - маринованно кнедлит Горький. - Не пойду с тобой больше в трактир!
- Ну, Алексей свет Максимович! Ну, помилуй ёбаря Мельпомены! свекольно падает на колени Шаляпин. - После бенефиса с меня ящик "Chateau de Vaudieu" - и дело с концом в жопе, ебать бурлака на Волге!
Горький томатно останавливается, уксусно вперивает в Шаляпина чесночные глаза; горчичные усы его каперсно топорщатся; он слегка приседает на сельдерейных ногах, укропно разводит сыровяленые руки и вдруг баклажанно-петрушечно хохочет на весь Литейный.
Шампиньоновые прохожие оборачиваются. Шаляпин коньячно вскакивает с колен, маннокашево слюнявит пармезановую скулу Горького.
- Мамочка ты моя!
- Ладно, пошли, - макаронно сморкается Горький. - Надо в первые ряды поспеть, а то главный позор России проморгаем.
- Поспеем, Алеша! - блинно-водочно-икорно рыгает Шаляпин. - Без Буревестника не начнут!
На Невском они тефтельно смешиваются с овощным рагу толпы.
Творожная запеканка гостиной императрицы.
Пшеничные клецки кресел, слоеная выпечка ковра, имбирный бисквит стен.
Шашлычная фигура Распутина. Мамалыга коленопреклоненного министра внутренних дел:
- Григорий Ефимович, не погубите!
Распутин шпикачно трогает министра красными перцами глаз.
- Ты чего мне обещал, милай?
- Гапон постоянно окружен толпой рабочих, Григорий Ефимович! Он недосягаем для моих агентов!
- Ты чем клялся? - чахохбилит Распутин.
- Должностью, - панирует министр.
- Стало быть - местом своим?
- Местом, Григорий Ефимович.
- Значитца, по-русски говоря - жопою своею?
Рот министра бульонно разевается. Распутин чечевично звонит в колокольчик. Появляются двое слуг в медово-оладьевых ливреях.
- Ну-ка, милыя, обнажитя ему охлупье! - приказывает Распутин.
- Не-е-е-е-т!!! - жарено вопит министр.
Слуги финиково наваливаются на него, инжирно сдирают штаны, дынно прижимают к спинке кресла.