К удивлению Александры, Дуся по возвращении в лагерь не зависла в телефоне, как обычно, а грустно нырнула в палатку.
«Что-то неладное?» — Александра откинул полог и вошла вслед за дочерью. — Что случилось? — она заботливо взглянула на уткнувшуюся в подушку Дусю.
— Ничего нового, — послышался глухой голос. — Всего-навсего, мировая скорбь.
— Заметно, что случился глобальный катаклизм, — плюхнулась рядом Александра. — Мне ты можешь рассказать все.
— Ладно, — буркнула Дуся. Александра немного посидела вздохнула и пошла к выходу.
— Мам, — окликнула Дуся, когда Александра уже подняла брезентовый полог палатки. — Можно вопрос личного характера?
— Личного характера? — едва заметно улыбнулась Александра. — Мне казалось, что про птичек и пчёлок поздновато. К тому же у тебя интернет есть.
— Очень смешно, — закатила глаза Дуся. — Паша Воля нервно курит в сторонке.
— Согласна, юмор — это по твоей части. Что ты хотела спросить?
— Про вас с папой... — уткнулась глазами в пол Дуся.
— Да? И что же? — взметнула бровь Александра.
— Вы насовсем поцапались или есть шанс, что вас отпустит, и всё будет, как и раньше?
— Понимаешь, Дуся, — потерла шею Александра. — Твой папа замечательный человек, очень добрый и позитивный. Ты пошла в него. Но жить с ним, в бытовом плане, очень тяжело. Разбросанные вещи, вечная забывчивость. Я чувствовала себя домработницей.
— Понятно, семья катится ко всем чертям, поскользнувшись на разбросанных носках, — вставила наушники Дуся.
— Вот и поговорили, — Саша понуро вышла на улицу и села на Юлин шезлонг. Хотела составить план съемок на завтра, но мысли путались. Александра отложила блокнот, и память подкинула ей воспоминание пятилетней давности.
— Антрацитов, хорошая новость, — с издёвкой проговорила Александра в трубку телефона. Саша всегда, когда сердилась, называла мужа по фамилии. А сейчас злость захлестывала Александру с головой. Она держалась изо всех сил, чтобы не обматерить мужа-растяпу. — Тебе больше не нужно беспокоиться, что ты в очередной раз облажаешься. Что бы ты ни отмочил в будущем, сегодняшний косяк тебе уже не переплюнуть. Даже если очень постараешься.
— Какой косяк?
Александра представила, какое сейчас у Дмитрия выражение лица. На редкость тупое и, если прислушаться, слышен треск шестерёнок в голове — от напряжённости мыслей.
— Дверной, блин! Тебе что там, на раскопках, последние мозги пылью засыпало?
— Хватит истерить. У меня сейчас мало времени. Представляешь, мы нашли горшки...
— К чёрту твои горшки! К чёрту историю, прошлое и всё такое. У тебя в настоящем есть дочь, и она сейчас рыдает из-за того, что её отец идиот.
— Рыдает? Из-за меня? Но почему?
— Потому, что в школе был спектакль, для которого Дуся учила текст два месяца. Всё представляла, как папа будет ею гордиться. А папа положил большой и толстый, потому что у него горшки.
— Но утренник же двадцать пятого, на следующей неделе, — в сдавленном голосе Дмитрия послышалось отчаяние.
— Не двадцать пятого, а пятнадцатого, Дим. И я напоминала тебе об этом раз восемь.