Над головой по-прежнему горели звезды, но их свет стал слабее. Тошнота вернулась, и он начал понимать, что произойдет, если его вырвет. Шум разбудит врагов. Но было еще что-то похуже.
Саймон сел и задумался о механизме, который вызывает и контролирует тошноту. Это автоматическая реакция, мешающая вдыхать собственные выделения и отравиться ими. Но, вспомнил Саймон, если мозг не управляет этим процессом, механизм может начать действовать неправильно.
— Но я контролирую. Да. Контролирую.
На мгновение он подумал, как это будет звучать, если пропеть эти слова.
— Плохая идея. Плохая. Я все контролирую.
Но семена сомнения были уже посеяны. Может, на самом деле он не контролирует. Ему показалось, что где-то в темноте слышится женский голос, произносящий мантру.
— Мантра. Нужно спеть мантру, чтоб услышать кантора.
Он захихикал.
Его мозг не контролирует!
Значит, кто-то каким-то образом их отравляет. Может, у кета-ма ядовитые когти. Все знают, что кетам — отвратительное животное, и о контакте с ним приходится сожалеть.
Или их травят? Как? Почему?
Он умрет. По щеке стекла слеза жалости к самому себе, проделав бороздку в высохшей грязи. Он удивился, что у него еще хватает жидкости на слезы.
Но он умирает. Его начнет рвать, а потом автоматическая работа мышц прекратится. Рвота поднимется в горле, и он будет вдыхать ее в легкие. Так будет. Он умрет.
— Я слишком молод, чтобы умереть! — закричал он.
— Только хорошие умирают молодыми, — ответил сам себе.
— Верно. Совершенно верно.
Он обнаружил, что эта мысль почему-то утешает его, и был благодарен себе за то, что подумал об этом.
Началось утро. Он какое-то время купался в его золотом свете, но потом понял, что свет исходит от факела. А факел держит в руке прекрасная женщина. Она каждое утро приходит к нему в легких одеяниях… Это всегда девственница, она приходит с холмов и помогает ему.
— И это все?
Голос его прозвучал громко, отдался звоном в его ушах.
Она исчезла. Нет, вот она снова. Прямо перед ним.
— Приветствую от имени Федерации.
Так велели ему говорить при первой встрече с необычными существами. Но она вовсе не необычна.
Колеблющийся плащ полуночи… волосы черные, как обратная сторона… мягкая плоть… и упругая в одно и то же время… груди нацелены на него под вечерним одеянием… конусы с вершинами в огне…
— Я сказал… кто ты?
Девушка серьезно посмотрела на него. Помимо плаща, на ней как будто нет никакой одежды. Нет. Только маленькая сумка на талии и обувь из темной кожи, с высокими голенищами.
Лицо скрыто капюшоном плаща. Глаза блестят светлым пламенем.
Эти глаза словно говорят с ним. Говорят с ним с непостижимым наслаждением. Предлагают ему влажные, теплые углубления ее тела. Действуют на его мозг еле слышными намеками на чувственность и развращенность.
Он мог только идти к ней. В руке он держал кольт. И сам не понимал почему.
Она показала на оружие, кивок головы выдал неожиданное сомнение. Саймон успокаивающе улыбнулся ей. И почувствовал, что улыбка готова соскользнуть с его лица и лечь на красный песок пустыни.
— Не волнуйся. Он сломан.
И, чтобы доказать это, бросил оружие на скалы, услышал глухой звук его падения. Намек на тревогу исчез, и он увидел блеск белых зубов на лице под капюшоном.
Руки мягко притронулись к тому месту, где его мужская плоть устремилась к ней. Ласкали и возбуждали так, как ему казалось невозможным. Она держала его и медленно поворачивала навстречу себе. Ее груди касались его тела.
Темнота ее капюшона окутала его лицо, затмила глаза черным бархатом. Губы слегка прикоснулись, и он поднял руки к ее лицу.
И нащупали грубую морщинистую кожу. Кожу старой женщины. Он схватил ее лицо, и в его руках остались его полоски. Слои желтой и пятнистой кожи отслаивались и падали на землю. Он закричал, потом снова. Мертвенно бледные глаза смотрели на него с черепа, покрытого зеленью разложения.
Ее руки продолжали удерживать его с такой силой, что он застонал. Потом она ударила его по лицу, и еще дважды, и он упал на теплый песок. Она ударила его хромовой статуэткой необыкновенной красоты.
И он потерял сознание.
— Думаю, скоро он снова будет с нами. А вот его спутник еще спит.
Голос словно прошел через неисправный скрэмблер или доносится сквозь бесконечное искаженное пространство. Слова повисли за пределами сознания, не в силах проникнуть в него, не имеющие никакого смысла. Неплохо бы попытаться открыть глаза, но на них словно вся тяжесть космоса, она не дает поднять веки.