Когда повествование закончилось, он встал, извинившись и сославшись на нужду в ответ на протесты окружающих. На этом основании ему было позволено отлучиться, и один из купцов пошел вместе с ним за занавес, восхваляя при этом несчастную Бердис.
— Эта пташка — сокровище. Я бы все отдал за такую милую, простодушную жену.
— Я сочувствую ее участи, — ответил Ройлант. Его тон казался чрезмерно мрачным. Остановившись у медной статуи, Ройлант, волнуясь, спросил: — Вы видели ту женщину?
— Великолепная стать. Но, я уверен, она вовсе не так проста.
— Однако высока и ширококостна.
— Воистину желанное и сладострастное существо.
— Вы не поняли, о чем я. Ведь она может оказаться мужчиной, не так ли?
Купец расхохотался. Он так смеялся, что ему пришлось опереться на медную бабу. Он похлопывал по колышущимся бокам и хохотал. Вскоре, из-за угрозы обмочиться, он отступил в коридор, все еще кряхтя от удушающего веселья. Его собеседник почувствовал одновременно неудобство и беспокойство. Если эта женщина — Сайрион, должен ли он, Ройлант, преследовать ее? Если она — не Сайрион, то как будет выглядеть, если он галопом помчится за ней по лестнице?
Кроме того, его охватило ужасное смятение: священник сказал правду — много кто из них мог оказаться переодетым Сайрионом. Неопрятный и запыленный караванщик — с его самообладанием. Изысканный ученый — с чертами, словно сошедшими с полотен позднего средневековья. Или трое купцов, у одного из которых, как заметил Ройлант, лицо слишком худое, чтобы соответствовать его комплекции. Сам священник, по-видимому, вряд ли был кандидатом в Сайрионы. Он действительно был очень толстым человеком, не претендующим на изящество. Но даже это могло оказаться какой-то невероятно сложной маскировкой.
Дальше — рабы. Ройлант почти не смотрел на них, однако они были хорошо одеты и повсюду в трактире окружали его. Вот, например, Эсур. Возможно, белоногий Эсур — это Сайрион, а хозяин гостиницы подыгрывает ему.
Ройлант принялся расхаживать по залу. Он все еще расхаживал взад и вперед, когда второй купец вернулся из уборной и, увидев его, снова весело захохотал.
Ройлант выругался в ответ, потом покаянно извинился. Купец ласково похлопал его по плечу. Пока это происходило, дверь с улицы отворилась, и по ступенькам спустился спотыкающийся солдат с каштановыми усами.
— Вы арестовали это старое чучело — святошу? — спросил купец.
Усач икнул и энергично закивал. Он проскочил мимо них и ворвался в главный зал, так раскачав неуправляемую занавеску, что и Ройлант, и купец отпрянули от нее. Для человека, серьезно отставшего в росте, усач казался способным нанести внушительный удар.
Ройлант взглянул на гонг в руках медной тетки, страстно желая яростно ударить в него и крикнуть: «Пожар!» В дьявольской суматохе Сайриона можно попытаться разоблачить. Как раз к такому трюку прибегнул бы и сам Сайрион. Но Ройлант? Никогда.
Ненавидя собственную робость и отсутствие самолюбия, Ройлант буркнул:
— У меня есть дела в городе.
— Пусть они подождут. День еще только начинается.
Ройлант обнаружил, что его ведут обратно в главный зал.
Картина, по существу, осталась такой же, как и прежде. Вернувшийся усач, несмотря на приветственные крики, не присоединился к общему столу. Он развалился на том месте, где сидела черноволосая женщина, положив голову на руки и готовясь довольно шумно всхрапнуть после выпитого вина. Вырывавшийся из-под усов храп становился все громче, пока собеседникам не пришлось его перекрикивать. А потом он внезапно стих.
— Как досадно, — сказал украшенный драгоценностями торговец. — Я ожидал известий о пленении мудреца и, надеюсь, о пытках в гарнизоне Малбана.
В зал вошел Эсур, посмотрел на всех с непреходящей неприязнью и принялся убирать остатки их ужина. За ним последовали двое других рабов. Ройлант осмотрел их всех. Стройные, молодые и смуглые. Что значило очень мало. Его внимание привлек общий вздох. Он повернулся и увидел то, что с восхищением, недоверием и благоговением наблюдали все сидевшие за его столом. На дальней лестнице, держась прямо и откровенно забавляясь, стоял молодой щеголь среднего роста, крепко сложенный, модно одетый, опоясанный мечом и вызывающе красивый. Меч, однако, был вложен в ножны из белой кожи. На его левой руке не имелось колец, а волосы до плеч были цвета ночи. На ступеньке выше стоял стройный паж с тигровой лилией и гиацинтом за ухом.
Несомненно, двадцать минут назад эти видения были не кем иным, как элегантной леди и ее горничной.