Ошибившийся дворянин чуть не задохнулся от смущения, гнева и жалости. Он достал две монеты, как и обещал. Затем покаянно сел слушать рассказ о Сайрионе, но в самый последний раз…
СЕДЬМАЯ ИСТОРИЯ:
РЫСЬ СРЕДИ ЛЬВОВ
ИЗБИТАЯ ПОЧТИ ДО ОСНОВАНИЯ молотом солнца полуденная пустыня раскинулась в совершенном подобии близкой смерти. Но то был обман. Прямо под кожей пустыни таилась и процветала жизнь: скорлупа, погребенные развалины, потерянные сокровища, водные жилы и магия. В сумерках умирающее существо поднимется, встряхнется и потянется, поглощая холодный звездный бальзам.
Каруил-Изем повернул голову в черном капюшоне и, казалось, стал внимательнее прислушиваться к тому, что говорил дозорный. Черные глаза старого, жестокого и непогрешимо мудрого Каруил-Изема были полузакрыты, символизируя обманчивую безжизненность и покой изможденной пустыни.
— И ты говоришь, что он следовал за нами со вчерашнего восхода?
— Именно так, Каруил.
— Пешком и в одиночку. И одет так же, как наши люди пустыни.
— Так же, Каруил.
— И седой?
— Или с очень светлыми волосами. Человек с Запада. Не из городов и не из нашего народа. И все же он идет по пескам уверенным шагом кочевников, так же беспечно и ловко. Он носит меч. Сегодня утром гадюка выползла из-под камня рядом с его рукой, когда он спал. Она поднялась, чтобы ужалить его, но он ударил первым. Он метнул нож, и тот отделил ее голову от тела, прежде чем я успел перевести дыхание. Он также нашел скрытый оазис, о котором знают только наши люди. Кто это может быть, Отец, кто знает наши пути, но не принадлежит ни нам, ни нашей земле?
Каруил медленно моргнул орлиными очами при упоминании царского титула «Отец», как он всегда делал, словно все еще удивляясь, что к нему применяют это обращение. Он снова обернулся назад, чтобы посмотреть на недавно разбитые черные шатры среди подобных колоннам деревьев оазиса. Там вяло текла жизнь, отдавая дань временному умиранию пустыни.
— Мне кажется, я знаю, кто он, — сказал Каруил-Изем. — Я отправлюсь с тобой. Посмотрим, мудр ли я еще или стал глупцом.
Дозорный пришпорил лошадь так, что она взбрыкнула и помчалась прочь, лишь красноватый песок брызнул из-под ее неподкованных ног. Лошадь Каруила двинулась не менее охотно. Они исчезли.
Некоторые из кочевников, высокие мужчины, одетые в одинаковую длинную черную одежду с капюшонами, по большей части надвинутыми для защиты от солнца, сидели под влажными тенями пальм, наблюдая, как Каруил и дозорный исчезают.
— Что случилось? — спросил один.
Сын Каруил-Изема, Иземид, изобразил жест кочевников, сравнимый с подмигиванием.
— Дозорные говорят, что кто-то выслеживает нас. Возможно, один из Рыцарей-Ангелов, Голубь, покинувший свое гнездо.
— Тому, кто преследует Львов Пустыни, следует беспокоиться о своем мясе, — процитировал пословицу другой человек.
Иземид кивнул. Он был красив, молод и горд, одно ухо его украшал сапфир. На покрытом пятнами теней песке можно было увидеть еще больше его сокровищ. Одна из трех его прекрасных жен, одетая в черное, но с увешанными драгоценностями поясом, запястьями, ушами и лбом, в расшитой золотыми блестками вуали, закрывавшей ее губы и подбородок, подала ему напиток в чаше из рифленого стекла на подносе из чеканного серебра.
— Мой отец… наш Отец, — сказал Иземид, — привезет нам его труп, если это враг. А если нет, тогда поглядим.
СИДЯ НА ЛОШАДЯХ, КАРУИЛ и дозорный смотрели вниз с хребта дюны.
Преследователь, теперь уже появившийся в поле зрения, безусловно, направлялся к ним. Он, вероятно, тоже их видел, но пока не подавал виду.
— Смотри, как он ступает, Отец. Он знает песок.
— Так и есть.
— И его волосы…
— Да.
Еще минута, и объект их пристального внимания поднял свою белокурую голову. Он смотрел прямо на них, продолжая идти, и вскоре оказался достаточно близко, чтобы они могли различить черты лица, слегка загорелого, но в остальном безусловно прекрасного.
— Божий адамант, — с презрительным трепетом заявил дозорный. Этот термин обозначал великую красоту и обычно употреблялся с презрением. Кочевники, неутомимые скитальцы, беспощадные воины, придерживающиеся жесткого, а иногда и кровавого свода законов, склонны были верить, что по-настоящему прекрасное — это и по-настоящему бесполезное.