ШАТЕР КАРУИЛ-ИЗЕМА СТОЯЛ особняком, очень близко к воде, в зеленой сетке теней. Со сложного переплетения цепей, натянутых между шестами шатра, низко свисала бронзовая ажурная лампа с благовониями. Сложность переплетения цепей была обусловлена тем, что они не должны пересекаться в форме креста. Сотни лет назад пророк Хесуф чуть не умер на таком приспособлении, пока возмущенные люди не спасли его. По этой причине все, что напоминало крест, вызывало у кочевников отвращение. Свою неприязнь они проявляли даже в отношении своих мечей: их лезвия, были изогнуты, как серп луны, дабы избежать проклятой формы.
Каруил-Изем устроился под лампой среди шелковых подушек, лицом к открытому входу в шатер, откуда светило солнце. Рядом с ним сел Сайрион. Им подали вино, финиковый сок и разнообразные сладости. Эти сладости и вино, заметил Каруил, являлись плодами щедрости его сына — Иземид проводил много времени в городах. Сквозь мерцание воды виднелся шатер Иземида. Когда полуденная жара спала, люди в черных одеяниях устроили там лошадиные скачки: в выцветшее небо взметались пыль и крики.
Вежливо угостившись дарами Даскириома и Хешбеля, Сайрион уселся с видимой непринужденностью, положив подбородок на левую руку с кольцами. Каруил же все жевал и жевал с удивительным аппетитом. Наконец Сайрион небрежно обронил:
— Я так понимаю, нас здесь больше не станут подслушивать?
— Нет, — заверил Каруил, выбирая пирожное.
— Пока твой занятой дозорный уже распространяет весть о моем печальном несчастье.
Каруил моргнул. Веки из змеиной кожи застыли. Это был знак предельного внимания.
— Дозорный? Я же говорил, что он ничего не скажет.
— Тогда с какой целью ты предложил мне выступить перед ним?
Каруил отложил печенье. На старом лице появилось недоброе выражение. Очень медленно показались его длинные зубы.
— То, что я говорил тебе, и то, что является правдой, может оказаться не одним и тем же.
— Ты действительно восхищаешь меня. Мысль о создании новых слухов показалась мне неинтересной, если не сказать грубоватой.
— Тогда ты тоже играешь с истиной. Твоя болезнь — ложь.
Сайрион несколько мгновений смотрел на Каруила, потом перевел взгляд на бурлящую пыль и движение в шестидесяти футах от нее, над водой.
— Болезнь, — тихо сказал Сайрион, — оказалась полезным совпадением. Не ты ли попросил меня явиться, вооружившись предлогом?
— Тогда этот предлог… эта слепота…
— Она появляется время от времени. Я не забыл практики вашего народа и не нуждаюсь в повторном изучении. Ты можешь представить, что я заболел бы и не применил бы их? Но, возможно, они не помогут.
— Тогда, — сказал Каруил, — ты здесь только… — последовала долгая пауза, — потому, что я послал за тобой.
— Что, как я понимаю, довольно странно с моей стороны, поскольку ты, кажется, очень мало мне доверяешь.
— То, что я вообще послал за тобой, доказывает, что я никому так не доверяю. Как ты нашел мое сообщение?
— В одном из часто посещаемых мной мест, которое вы оставили. А как еще? Если я правильно его расшифровал, ты хотел, чтобы я понял, что ты в опасности.
Каруил, снова взявшийся за пирожное, положил его на стол. Его глаза погрузились в обманчивую дремоту.
— Ох, я предполагал, что ты истолкуешь его именно так.
— Я ошибся?
— Нет. Он мой враг. — Теперь слова вылетали быстро, с мрачной и горькой резкостью. — Он придерживается городских обычаев. Он упивается растлевающей роскошью городов. Он обвешивает своих женщин золотом, а шатер — драгоценными камнями. И посылает мне много пирожных, чтобы разрушить мои крепкие зубы… — внезапно выпалил Каруил, и сладости раскатились, как цветные кости. — Иземид держит меня за дурака. Он надеется усыпить меня, как старого льва, а потом захлопнуть капкан.
— Среди людей отцеубийство — худшее из всех преступлений, и убийцу ждет самое страшное наказание. Станет ли Иземид рисковать?
— Не знаю. Да, я верю, что он это сделает. О, не сейчас. Но скоро. Среди нас есть те, кто любит его, те, кто восхищается его идеями. Он разбил бы шатры у городских стен, устроил бы из нас базарное представление, а сам валялся бы на кровати со своими женщинами, в то время как кости наших сыновей превращались бы в труху, а наши дочери становились бы потаскухами… — Каруил замолчал. Он не повышал голоса. Фразы были яростными, но все его тело оставалось неподвижным. Он был подобен орлу, наблюдающему с высокой скалы. — И только я, — признался он, — стою на пути зверя. Да. Он убьет меня. Поэтому я послал за тобой. Ты когда-то жил среди моих людей и был мне как сын. Ты помнишь это?