Сайрион слышал бормотание возбужденных грядущим развлечением демонов над рукой и драгоценным камнем. Он обернулся, вытащил из песка одежду Каруил-Изема и легкими, неторопливыми движениями стряхнул с нее серый порошок без запаха, который когда-то был человеком.
Вскоре Сайрион оделся и затянул его поясом с ножнами из красной кожи, в которые теперь был вложен его меч. При этом он, казалось, не обращал внимания ни на плаксивые стоны и мольбы, ни на пронзительные крики ужаса, ни на предсмертные вопли осужденного.
Под безжалостным холодом звездных скоплений Сай-рион пошел прочь.
Он прошел уже милю, когда крики прекратились. То, что крики прекратились, ни в коей мере не означало, что смерть уже наступила.
ВЗОШЛА МОЛОДАЯ ЛУНА. Казалось, она снова и снова вышивала на песке символы последнего послания Каруил-Изема. Ясные глаза и мозг Сайриона, которых никогда не поражала никакая болезнь, следовали за этими лунными миражами, искали их, задерживались на них.
Так писал Каруил:
К тебе придет за помощью человек из племени, отличного от моего или твоего, но этот человек — мой посланник. Если помнишь меня, приходи. Мне угрожают. Со мной приключилась хворь, но это не возрастной недуг. Я пал жертвой адского наваждения, которое разрушает мое зрение раз в час и заканчивается постоянной и мучительной болью, заливающей половину головы. Я применяю практики и не выказываю никаких признаков этой болезни, но думаю, что кто-то действует на меня через куклу или какое-то другое колдовство, дабы поразить меня неизвестным мне проклятием, от которого нет никакого лекарства, если только ты не найдешь его и не принесешь мне. Я подозреваю, кто мой враг. Он удивил меня своей внезапной заботой о моем здоровье. И если это правда, то он применяет ко мне свое мастерство случайным образом, ибо кажется, будто он выискивает признаки моей болезни, но не знает, какую форму она должна принять.
У меня есть план, чтобы подтвердить мои подозрения и разоблачить его.
Ты помнишь мой сапфировый амулет, который я всегда носил при себе под одеждой и который мог влиять на демонов и тому подобных духов? Об этом талисмане знали только ты и моя любимая жена, которая умерла, но которая, как я теперь думаю, передала тебе это знание. Я собираюсь намеренно потерять этот камень, оставив его там, где он может наткнуться на него, потому что только он обучен использовать его так, чтобы натравить на меня демонов. Только он. Я сомневаюсь, что он покажет его, пока я жив, но если он найдет способ убить или подчинить меня, то может в шутку выставить напоказ эту тайну. Так что ты его узнаешь.
Я должен сообщить тебе, что если это он так ненавидит меня, то в великом горе я отдам свою жизнь ему и Богу. Но если так случится, то ты, сын мой, хотя и не по крови, но по духу, — ОТОМСТИ ЗА МЕНЯ.
СЕДЬМАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ
— ОМЕРЗИТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ, — сказал наконец Ройлант. — Но история о правосудии.
— Вы, конечно, признаете, что это правда.
— Я не знаю, правда ли это.
— А как же отношение Сайриона к кочевникам?
— История этого не объясняет. Только то, что догадки нечестивого сына ошибочны.
— Довольно.
Ройлант угрюмо поднялся. Пожилой нищий, отец Эсура, остался сидеть, радуясь двум золотым монетам, которых он якобы никогда не видел. Усатый солдат опять перестал храпеть, возобновив свою службу во время самой напряженной части повествования. Под неким ракурсом создавалось впечатление, что ноги у него гораздо длиннее, чем на самом деле. Возможно, он бессознательно располагался таким образом даже в состоянии алкогольного опьянения. Таковы люди — всегда пытаются обмануть других или самих себя.
Ройлант с раздражением поймал себя на том, что впадает в бессмысленную философию — верный признак того, что его мнение о жизни находится на самом низком уровне.
Оставив нищему лишнюю монету (состояние Ройланта все равно скоро пропадет, зачем жалеть монету?), пухлый молодой человек отошел к занавесу. Найдя трактирщика, наблюдающего, как ворчащий раб полирует медную статую, Ройлант рассчитался.
— Если Сайрион придет завтра, — произнес Ройлант, — можешь сказать ему, чтобы он шел на виселицу.
— Не думаю, что скажу это ему или он согласится, — ответил трактирщик, с поклоном пряча деньги в карман.
Ройлант поднялся на три ступеньки, еще раз споткнувшись на них, хотя и менее драматично, чем раньше, и вышел за дверь.
В СЕРЕДИНЕ ДНЯ УЛИЦА была погружена в дремоту. Тенты отбрасывали тень на светло-коричневые стены с обеих ее сторон, и ни бахрома, ни кисточка не шевелились. Из узкого решетчатого окна напротив доносилась печальная мелодия восточной лиры, а из соседнего сада — крик павлина. Ряд зданий поднимался вдаль, к белоснежной крепости Херузалы, где сливовые с золотом знамена Мальбана, как увядшие цветы, безжизненно висели на фоне безоблачного неба. Нигде ни ветерка, и все, чего можно было ожидать спустя несколько часов, — это жаркий западный ветер, дующий из пустыни. Находись Ройлант в Кассирее, благоухающая прохлада летела бы с моря в глубь материка, сплетая паутину вокруг лесистых холмов…