Когда, все еще задыхаясь и богохульствуя, потерпевшие неудачу бойцы арьергарда вернулись в аптеку, упустив свою добычу, разгорелась бурная дискуссия о личности моряка. Вскоре они решили погасить лампу в комнате мага.
В полумраке, да еще изрядно ослепленные гневом, они могли и не заметить небольшой пропажи. Но один, наткнувшись на лакированный стол, посмотрел вниз. И увидел пустое место, где раньше лежало восковое изображение Сайриона, пронзенное булавками.
НА ОТСЫПАВШЕГОСЯ ПОСЛЕ НОЧНОЙ попойки и наркотиков матроса, собиравшегося на рассвете отправиться на корабль, Сайрион наткнулся в одном из десятков припортовых амбаров, разбросанных тут и там по порту.
Теперь, однако, этот зловонный моряк ужасного вида направлялся не в сторону гавани, а вдоль одной из самых красивых улиц Джеббы. Наконец, добравшись до лестницы, моряк ловко поднялся по ней, отпер дверь ключом, снятым с персиковой женской шеи, и вошел в покои Маремы, прекрасной куртизанки. Войдя и засветив лампу с некоторой фамильярностью, матрос стащил полосатую головную тряпку и вытер ею лицо, тем самым являя на свет светлые волосы, щетину и кожу Сайриона.
Пьяный матрос из припортового ангара, который проснется в одежде Сайриона вместо своего оскорбляющего взоры приличных людей наряда, вряд ли станет жаловаться. Возможно, ему будет не хватать его почти пустых винных кувшинов, один из которых влетел в окно лавки мага, а другой взорвался горящей бомбой снаружи.
Продолжающая спать Марема не заметила, как преобразился Сайрион, отчасти при помощи ее собственной косметики. Не заметила она и того, как Сайрион достал из левого подвесного матросского кармана извивающийся бархатный мешочек, а из мешочка — причину его шевеления, разгневанную крысу-голубку.
Приведя животное в лучшее расположение духа, Сайрион снял позолоченный поводок и вернул крысу в клетку. Затем он достал из кармана матроса восковую куклу.
Он отнес крысу к стене ювелиров, которая находилась рядом с окном комнаты Хасмуна. Там он привязал конец длинного поводка крысы к удобно нависающей ветке дерева. Первый шум и звон посуды привели охранников в комнату и заставили зажечь лампу. Затем у входа в лавку лопнул кувшин, который он успел наполнить раскаленным углем. Крыса-голубка обнаружила, что ее подняли к окну комнаты и посадили на подоконник. Сайрион тем временем помчался отвлекать охранников от двери. Потерявшие Сайриона и наполовину придушенные, его преследователи помчались кружным путем обратно на Улицу Трех стен. На этот раз он подобрался тише обычного, приникнув к окну комнаты.
Крыса-голубка, на которую можно было положиться при краже чего-нибудь яркого, уже выполнила свою миссию. Ярко освещенные лампой, украшенные драгоценными камнями булавки на теле куклы сразу же привлекли крысу. Она спустилась к лакированному столу на всю длину своей цепи. Попытавшись вырвать булавки и потерпев неудачу, крыса схватила всю куклу хищными зубами и полезла обратно к оконной амбразуре. Привязанная к ветке цепь не позволила ей сбежать. Потом, как это всегда происходило, кто-то (в данном случае — Сайрион) отнял у нее с трудом завоеванный трофей.
Но эта долгая ночь еще не закончилась.
Сайрион поставил лампу на туалетный столик Маремы и застыл, вертя восковое изображение, так похожее на него самого, в левой руке с кольцами и в правой без колец.
МАРЕМА ПРОСНУЛАСЬ, ее тело было расслабленным, голова ясной, сердце налилось свинцом.
Она поняла, что было в ее вине. Иногда она применяла это к другим или, в небольших количествах, которые вызывали эйфорию, — для собственного удовольствия. Если бы не ее рассеянность, запах предостерег бы ее — но все же Сайрион пожалел ее, обеспечив ей сон в забытьи. Ее глаза снова наполнились слезами, и сквозь слезы она увидела, что он смотрит на нее от окна. Он был безукоризненно чист, как только что отчеканенное серебро. Выбрит, вымыт, причесан, неповторим и волшебен — и одет в темную мантию кочевников, которую носил во время путешествий по пустыне. Одежда, означавшая, что он уходит.
— Да, — кивнула она, — это умно. В кои-то веки я рада, что ты меня покидаешь. В пустыне, возможно, ты будешь в безопасности. Когда ты уезжаешь?
— Скоро, — тихо ответил он, — но сначала надо кое-что сделать. Тебе лучше встать, любовь моя. Хасмун скоро будет здесь.