Когда он снова отстранился, она открыла глаза и увидела те же пухлые щеки, припухшие глаза, морковные волосы. Она пристально посмотрела на него и, к своему ужасу, обнаружила, что снова дрожит, но теперь от страха иного рода.
Вскоре он смутился, и она смогла взять себя в руки. С бешено колотящимся сердцем и беспечной невозмутимостью она повернулась и направилась вниз по склону к особняку.
Вскоре он догнал ее.
— Я сделал кое-какие приготовления, — пробормотал он. — Если ты готова вступить со мной в брак, я попрошу тебя завтра утром сопровождать меня в Кассирею. В полдень мы должны быть в назначенном месте, и там нас будут ждать священник и свидетели. Оттуда мы, как муж и жена, отправимся прямо в Херузалу.
Любовной сцены как не бывало. Элизет потребовалось мгновение, чтобы понять, что он говорит, и она почти невольно вскрикнула:
— Нет!
Ее отрицание прозвучало яростно, с оттенком паники.
— Нет? — Он остановился.
Она ждала, стоя к нему спиной, потом повернулась. Лицо ее стало еще бледнее, чем после спасения от смерти.
— Ройлант, я не могу так быстро покинуть Флор. Зная, что, возможно, никогда не вернусь сюда, — не могу. Ты должен отнестись к этому с некоторым пониманием.
— Тогда что же нам делать? — холодно спросил он.
— Все остальное я принимаю. Просто обвенчаться, а потом без всяких тонкостей отправиться восвояси. Да, для меня это мало что значит. Я вижу, что так нужно. Но я должна вернуться во Флор, хотя бы на одну короткую ночь. Нам нужно поговорить с Мевари. Он останется здесь моим управляющим. Я надеюсь…
— Надеешься на что?
— Что ты подкрепишь его управление какой-нибудь формой благодарности. Таким образом, Флор не так сильно пострадает в мое отсутствие. Но помимо всего этого, Ройлант, я буду твоей новобрачной. Первая ночь, когда мы вместе… Я бы предпочла, чтобы это случилось здесь, во Флоре. Я была здесь ребенком, здесь же я стану женщиной. Позволь мне это, проявив свое несомненное великодушие.
Интересно, неужели она считает его таким идиотом, который думает, что она придет к нему в постель девственницей. Возможно, она и впрямь считала его идиотом, и это был голос скорее пугающей наивности, чем ностальгии.
Сайрион тупо, неохотно кивнул.
— Ладно. Одна ночь.
Ее лицо разгладилось, по крайней мере на губах снова появился румянец.
— Мой дорогой, ты очень добр ко мне. Обещаю еще раз, что я не опозорю тебя, хотя ты и считаешь меня такой несовершенной партией.
Он проворчал что-то неуклюже-галантное. Они прошли остаток пути вниз по склону. Пробираясь между карликовыми тамарисками, сгрудившимися у внешней стены бани, они внезапно услышали странный шум.
Послышались крики, то усиливавшиеся, то замиравшие, то снова усиливавшиеся. Раздался оглушительный грохот, словно разбилась глиняная посуда, и тонкий визг. Затем снова раздался тот же самый звук — ужасный непрерывный вопль и визг.
— Боже, что это? — прошептала Элизет.
Она собрала рукой свои длинные юбки и легко, словно белое пламя, побежала вдоль стены. Ее пухлый спутник последовал за ней с удивительной быстротой, лишь изредка неуклюже оступаясь.
Незапертая дверь вела в старую конюшню. Распахнув ее, она пробежала конюшню насквозь, пересекла заброшенный двор, нырнула под арку и ворвалась во внутренний двор. Казалось, она безошибочно знала источник звуков, и он действительно был здесь.
При дневном свете кухонный двор представлял собой такую же пыльную, заваленную листьями площадку, как и ночью. Из кухни на него вывалили разную утварь — корзины и кастрюли, — и сложили у колодца и разделочной доски.
Во дворе их взорам предстала картина, как будто специально на мгновение застывшая, чтобы вновь прибывшие могли оценить ее. У открытого входа в кухню стоял мальчик Хармул, сжимая в руке длинный смертоносный мясницкий нож. Неподалеку другой мальчик, Зимир, лежал ничком среди осколков разбитого кувшина с маслом, масло и глина разлетелись во все стороны. Третьего мальчика, Дассена, видно не было. Рабыня Джанна свернулась калачиком у двери в свою комнату, почти прижавшись к стене, и как будто ничто не могло сдвинуть ее с места. Ее глаза расширились от ужаса, а длинные-предлинные волосы, похожие при солнечном свете на чистую медь, спутались и казались рваными. Спереди в ее домашнем платье зияла большая прореха, которую она прикрывала руками.