Двое слуг Ройланта, как выяснилось чуть ранее, уже совершили это путешествие, сбежав из деревни близ Флора. Явно смущенный, кузен Ройлант сам раздобыл мулов и нанял людей нести изъеденный молью мусор, найденный в особняке. (Только Мевари, казалось, не удивился, что двое слуг ушли. Можно было подумать, что он уже спрашивал о них в деревне.)
Элизет, защищенная от солнца изношенной вуалью, заняла носилки. Неуклюжая фигура Ройланта страдала на переднем муле, страдавшем под ним. Костлявый Хармул замыкал шествие. Из него, не считая наемников, состояла вся их прислуга. Даже Джанна осталась в особняке.
— Вряд ли она мне понадобится, — объяснила ее отсутствие Элизет. На самом деле Джанна редко бывала рядом с ней. — К тому же, раз уж мы должны быть так осмотрительны, то чем меньше путешественников, тем лучше, верно?
Никто не прокомментировал, даже косвенно, сверхъестественный шум прошлой ночью.
В результате ночного бдения Элизет выглядела бледной, но уравновешенной. На ее лице не было никаких следов того, что она делала, или желала, или над чем работала в те часы, когда светился колодец и бродили беспокойные духи. Часто зевающий, раздраженный Мевари с коричневыми кругами под глазами являл собой более забавный указатель на колдовское буйство, о каковом он, возможно, знал и на котором, вероятно, присутствовал. С другой стороны, будучи сторонним наблюдателем черного искусства своей возлюбленной, он мог и не принимать в нем участия. Его разврат, в конце концов, мог протекать и иначе — сначала в винном погребе, а позже в постели одной подневольной, но прекрасной подданной, которая с ненавистью приютила его, потому что у нее не было выбора.
В то утро, когда они отправились в путь, Джанны нигде не было видно. За конюшнями копал яму Зимир — недоброе предзнаменование в день свадьбы.
Они вошли в Кассирею через высокие ворота. Каменные стены в солнечном свете казались белыми, как очищенный миндаль.
Их поглотила огромная рыночная площадь с запахами сырого и жареного мяса, свежей рыбы, ароматических масел, жженого меда и спелых фруктов, с облаками порошков, муки и мух, с пронзительными звуками музыки и ругани. По пути Хармул затеял короткую перебранку с погонщиком мулов. Они обогнули тележку с глиняной посудой, преодолели вздымающееся море овец и свернули в боковой переулок под названием Улица Шелков, где с витрин магазинов золотыми водопадами струились сверкающие золотом одеяния.
Город балансировал между прошлым и настоящим. Оглядевшись, можно было увидеть возвышающиеся полуразрушенные дворцы. Вот тот крошащийся пирог воздвигнут рабами первого царя Грауда, а вот еще один, воздвигнутый в честь Грауда, являвшегося отчимом Зилуми, танцующей колдуньи. А вдоль синей кромки моря тянулись колоннады императора Кассиана, пылавшие на закате императорским пурпуром.
За улицей Шелков начиналась улица Птиц, а за ней — улица Дымов, откуда наполовину одурманенная маленькая процессия вышла в туннель. Туннель выходил на небольшую площадь с водоемом. Конюшня и пара постоялых дворов теснились рядом с лавкой продавца пирогов и шатром гадалки. На другой стороне площади возвышалась изящная резная усыпальница и маленький храм со светлым мозаичным куполом и входом с колоннами. Храм был заново освящен и благословлен, ибо поперек портика золотыми буквами на двух языках были написаны слова, общие для Востока и для Запада: «Нет других богов, кроме единого Бога».
Носилки поставили под тенистым портиком, и Элизет вышла. Наемников с мулами за компанию отправили в один из трактиров, а Хармула, позорную фигуру в лохмотьях, с величайшей неохотой оставили около уютной колонны.
Кузен Ройлант ввел свою невесту в храм, задержавшись на пороге, где они, по восточному обычаю, сняли обувь.
В помещении было прохладно, на алтаре сверкали золотые и серебряные сосуды. На занавесе были нарисованы голуби, ветви маслин и радуга — символы первого наказания и первого прощения. Элизет и Сайрион свернули в боковую комнату.
Здесь, у второго алтаря, их уже ждала небольшая группа людей. Один из них поклонился и представил нанятых свидетелей, заверив в их надежности. Сайрион кивнул, и Элизет застыла, ожидая, когда в окно ворвется один из ярких лучей света. Она была одета просто и без драгоценностей, закутана в тонкую вышитую вуаль, и теперь эта вуаль закрывала ее лицо, почти полностью скрывая его. Только сложенные на талии руки выдавали ее.