правившими в данный конкретный момент в сопредельных областях Италии. Включение в
последующие договоры пунктов о работорговле, буквально заимствованных из
предыдущих, свидетельствует, видимо, не столько о размахе работорговли, сколько о
решимости венецианцев придерживаться в отношениях с данным правителем тех же
принципов, что и с его предшественником, в том числе и в отношении работорговли.
Поэтому не исключено, что положения договоров имели все-таки некоторое действие - в
особенности если учесть, что договоры венецианцы заключали с мощными государствами, контролировавшими северную Италию, причем, как правило,
12 Зэк, 101
первыми выступали с инициативой заключения договора. Логичнее ожидать от
венецианцев скорее выполнения своих обязательств, чем постоянного их нарушения.
Разумеется, вряд ли эти обязательства выполнялись полностью, но все же они были,
вероятно, более действенными, нежели предполагает Верлинден.
То, что соглашения между Венецией и правителями Германии и Италии действовали,
объясняет и поведение венецианских работорговцев, как мы видим его в источниках.
Оставив в значительной степени торговлю ломбардскими и северными невольниками,
первые из которых подпадали под действие заключенных городом соглашений, а вторые
ввозились иностранцами, скорее всего, иудеями, венецианцы обратились к другому
региону, способному поставлять много рабов - к отделенным от них Адриатическим
морем славянским землям. Документальное свидетельство того, что именно последние
составляли основной резервуар, из которого венецианские работорговцы получали
невольников, содержится в анализируемом ниже акте 960 г. о запрете на работорговлю, в
котором Далматия и Истрия предстают как основные поставщики рабов для Венеции
[207,с. 20;584,с. 371].Работорговля в это время процветала в южнославянских землях
вследствие междоусобиц среди славян. Как и в балтийском регионе, продажа пленников
была едва ли не самым удобным и доступным каналом получения золота и товаров. По
К.Иречеку, <рабы продавались после каждой войны между племенами, а равно и после
всякого успешного грабительского набега по суше и по морю> [401, с. 95], а от
Константина Багрянородного мы узнаем, что в числе подарков, посланных сербскими
князьями Мунтимиром, Строимиром и Гойником болгарскому хану Борису-Михаилу,
первое место занимали два раба [ 14, с. 143]. Тот же автор упоминает, кстати, и о торговле
между славянскими землями и Венецией, говоря, что последнюю посещали хорватские
купцы [14, с. 139]. О происхождении ввозимых в Венецию невольников сведений мы
почти не имеем; скорее всего, среди них встречались представители всех народов,
населявших тогда территорию, которую мы сегодня назвали бы бывшей СФРЮ.
Й.Хоффманн предполагает, что среди рабов особенно много было сербов [488, с. 167], но
явно неправильно интерпретирует Константина Багрянородного: на самом деле,
император, объясняя псевдоэтимологию слова <серб> (servus), говорит о том, что сербов
ромеи называли так потому, что они служили когда-то византийским правителям [14, с.
141], а не о том, как считает этот ученый, что их продавали в рабство в города Далматии.
Что касается продавцов живого товара, то среди них особое место занимали нарентане, известные своими пиратскими рейдами в Адриатике и нападавшие также и на
сопредельные славянские народы. По мнению ряда историков, именно к нарентанам
относится известный фрагмент хроники Андреа Дандоло (1306-1354), где автор говорит о
венецианских купцах, которые, движимые алчностью, скупали невольников у пиратов и
разбойников [590, с. 13; 488, 172; 189, т. 12, ч. 1, с. 158]. Скупка невольников была, судя по
всему, важным каналом поступления новых рабов в Венецию, однако существовали и
другие пути их приобретения. Венецианцы могли при случае и сами напасть на
славянские корабли и земли и увести с собой пленников. Так, в 996 г. Бадоарио Брагадино, посланный дожем Пьетро ОрсеолоН (991-1008) против хорватов, захватил остров Лиссу, а
взятых при этом пленных отправил в Венецию [71, с. 153; 189, т. 12, ч. 1, с. 197]. Сходным
образом, надо полагать, поступали и частные венецианские охотники за рабами, для
которых восточное побережье Адриатики в условиях набегов мусульманских пиратов на
центральные и южные районы Италии представляло собой менее опасную зону действий.
Кому поставляли венецианцы невольников? Сведения о торговле Венеции, да и вообще
итальянских городов с Востоком, которыми мы располагаем сейчас, крайне неполны и по
сути исчерпываются несколькими упоминаниями, которые для VIII и IX вв. приведены
выше. Почти при всех упоминаниях контрагентом итальянцев выступает Северная
Африка. Картина не изменяется и в X в. В 972 г., когда в Венеции были введены
ограничения на торговлю с сарацинами, в порту были арестованы три корабля, из которых
два отправлялись в ал-Махдиййу и один в Триполи [207, с. 28; 584, с. 374]. Между тем нет
ни одного свидетельства торговых связей Венеции с мусульманской Испанией" ;
собственно говоря, и связи других итальянских городов с Андалусией не представляются
особенно развитыми - амальфитанцы, например, появились в Испании лишь в 942 г., да и
то не как работорговцы [120, с. 278, 285]. Приводимое в свидетельство о том, что папа
Пасхалий I (817-824) разыскивал угнанных в рабство христиан и обнаружил некоторых из
них в Испании [150, с. 52], вряд ли можно считать доказательством существования
торговых связей между Италией и мусульманской Испанией, так как невольники были
скорее жертвами испано-мусульманских пиратов, предпринимавших в то время рейды на
Сардинию и в другие районы Средиземноморья. Наличие сведений о торговле Венеции с
Африкой и отсутствие таковых в отношении торговли с Андалусией, думается, вряд ли
случайно. Исторический контекст, в котором развивалась торговля Италии с
мусульманским миром в тот период, также говорит в пользу более тесных связей с
Африкой. Данные о торговле между Италией и Северной Африкой появляются уже в
середине VIII в., во время, когда Андалусия переживала период внутренних смут и
хозяйственного упадка. В IX в. североафриканские мусульмане вторглись в Италию,
создав себе ряд баз (Сицилия, Бари, Гарильяно), и заняли намного более сильные позиции
в регионе, чем андалусцы. Отсюда следует, что связи венецианцев с североафриканцами
появились раньше и имели лучшие усло-
12*
вия для развития, чем предполагаемые связи венецианцев с андалусца-ми. Более того, венецианцы, разумеется, знали о вражде между испанскими Омейядами и правителями
Африки - Аглабидами и впоследствии Фатимидами. Мне представляется весьма
вероятным, что венецианцы могли не развивать отношения с мусульманской Испанией
намеренно, понимая, что это приведет к ухудшению их отношений с более важными для
них партнерами-североафриканскими и, возможно, сирийскими государствами. Такую
мысль уже в начале XX в. выдвинул Х.Кречмайр. Анализируя фрагмент хроники Андреа
Дандоло, где автор сообщает, что дож Пьетро Орсеоло 11, придя к власти в 991 г.,
отправил посольства всем мусульманским правителям, чтобы продемонстрировать свое
желание иметь с ними дружеские отношения, Кречмайр замечает, что имелись в виду,